Глава 7

Ушаков успел прибыть до того, как утром на высочайшую аудиенцию соизволил явиться де Лириа. Это было весьма удивительно, и я долго не мог понять, каким образом он успел примчаться в Царское Село, если гонца к нему в Ярославль Репнин отправил лишь неделю назад.

Я как раз закончил завтрак и сидел в своем кабинете, читая Макиавелли. Так уж получилось, что, открыв это произведение искусства, названное книгой, я сначала тормознул, увидев, что она написана на латыни, но с большим удивлением, прочитав пару строк, внезапно понял, что понимаю написанное. Получается, что Петр знал латынь, и мне досталось это знание в качестве подарка от еще сохранившего кое-какие нейронные связи тела. Другая странность заключалась в том, что никаких других языков я так и не «вспомнил». То ли латыни Петра учили более качественно, а изученные поверхностно знания уже улетучились, то ли его вообще никаким языкам больше не учили, что для этого времени было немного странно. Тем не менее латынь я знал и с удовольствием погрузился в чтение «Государя».

Дверь в кабинет приоткрылась, и вошел Репнин.

– Государь Петр Алексеевич, Ушаков Андрей Иванович явился по твоему велению.

– Уже? – вот этому обстоятельству я и удивился куда больше, нежели тому факту, что, оказывается, знаю латынь, совершенно для меня бесполезную. – Ну, раз явился, пускай заходит.

Дверь снова открылась, и в кабинет вошел высокий, статный, все еще сохранивший крепость тела и былую привлекательность лица мужчина. Определить его возраст было сложно, так как по цветущему его виду можно было судить лишь о том, что он не предавался различным излишествам и вел активную во всех смыслах жизнь. Он остановился у порога, явно растерянный, потому что я продолжал читать, словно до сих пор сидел в комнате в гордом одиночестве.

– «Об уме правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность. Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую оплошность он уже совершил, выбрав плохих помощников», – прочитал я вслух, сразу же переводя на русский, потому что понятия не имел, знает Ушаков латынь или все-таки нет.

– Государь? – осторожно задал он вопрос, явно интересуясь, что я имею в виду.

– Точно, «Государь». Надо же, а я и не знал, что ты, Андрей Иванович, знаток Никколо Макиавелли, – я отодвинул книгу в сторону и посмотрел на Ушакова. – Ну что же ты в дверях топчешься, садись. Разговор у нас долгий предстоит.

– Я могу спросить, зачем ты звал меня, государь? – он спросил, все еще стоя в дверях.

А вообще забавно, дед прилично уже так по времени завещал обращаться всем по-иноземному, а ведь, смотри ты, едва появилась такая возможность, и все сразу же начали сбрасывать то не наше, которое еще не успели впитать с молоком матери. Но это они зря, ей-богу. Я не собираюсь все начинания Петра Великого псу под откос пускать. Но кое-что все-таки уберу. Пока не знаю точно, что именно, потому что не закончил изучать даже «Табель о рангах», так что пока об этом даже думать не следует.

– Садись, Андрей Иванович, в ногах правды не сыщешь, хоть будешь ее всю жизнь искать, – повторил я, на этот раз с нажимом. Дождавшись, когда Ушаков сел напротив меня, я погладил лист бумаги с серебряными вензелями и перевел задумчивый взгляд на Ушакова. – Ну как ты думаешь, Андрей Иванович, прав был флорентийский вольнодумец или нес бред и околесицу? Должно ли государю иметь вокруг себя только преданных ему людей, или же он может полнейшего простофилю корчить из себя, коли предавать его будут направо и налево?

– Почему ты спрашиваешь об этом именно меня, государь? – Ушаков насторожился.

– Да вот охота мнение твое услышать, – я слегка наклонил голову набок, не спуская взгляда с бывшего начальника Тайной канцелярии. Еще пару неделю назад заметил, что этот жест почему-то не нравится многим моим собеседникам. Они начинали ерзать на месте и пытаться поймать глазами мой взгляд.

– Думаю, что иноземец этот в какой-то мере прав, государь.

– Ага, значит ли это, что ежели ты, присягнувший мне, меня же и предашь, то повинен будешь смерти лютой? Об этом дальше в книге говорится, – доверительным тоном пояснил я свои слова напрягшемуся Ушакову.

Он промолчал. Мы поняли друг друга. Еще с минуту боролись взглядами, затем он отвел глаза, признавая за мной право приказывать. Хоть и пацан совсем, а переиграл этого старого лиса.

– Вот что, Андрей Иванович, известно мне, что с Толстым именно ты моего отца Алексея Петровича к смерти приговорил. Так что полного доверия у меня к тебе, сам понимаешь, нет. Но то дела прошлые были, к тому же не знаю я по малолетству своему, был действительно повинен отец мой или наговорил на него кто. Еще раз повторюсь, то дела были минувшие. А сегодняшние дела наши настолько в упадок пришли, что мне стало ясно как божий день, как озарение, кое ко мне пришло во время отпевания сестры моей Наташеньки. – Нет, мне не надоело смерть сестры эксплуатировать. Пока это действует, буду гнуть свою линию. А она, душа безгрешная, простит дурака. И я совершенно машинально осенил себя крестным знамением. Ушаков, глядя на меня, поддавшись бессознательно порыву, повторил крестный жест. – Это озарение, – продолжил я как ни в чем не бывало, – шепнуло мне, что неладное творится что-то в нашем государстве, а Тайной канцелярии-то и нет, чтобы проверить мои подозрения.

– Что ты хочешь сказать, государь? Ты возрождаешь Тайную канцелярию?

– А я разве не это только что сказал? – теперь я смотрел удивленно. – Вот только не нужна мне Тайная канцелярия в том виде, что была при деде моем да при его пасторской прачке. – Неприязнь на моем лице, появившаяся сама собой в то время, когда я говорил о Екатерине, развеяла все подозрения, если они и зародились в умнейшей на самом деле голове Ушакова. – Нет у меня желания нагружать канцелярию розыском обычных преступников, этим можно и других занять. Вон фискалы непонятно чем занимаются, вот и дозагрузим их, а там и название какое-нибудь поблагозвучнее придумаем. Тайная же канцелярия, кроме розыска крамолы, должна будет организовать слежку за иностранными гостями: послами, купцами и тому подобными людишками. Только тайно. Тайная же канцелярия. Чтобы они этого, не дай боже, не заметили. Пока вот так. А там посмотрим. Ну, что скажешь на мою задумку, Андрей Иванович?

– Так ведь мы почти тем же и занимались, государь, – Ушаков почесал висок. – За иноземцами тоже присматривали, правда, чтобы тайно… Это… Это языкам надо быть обученными и… Это надо обдумать. – Он осекся и посмотрел на меня прямо, не мигая. – А в каком качестве ты меня видишь при Тайной канцелярии, государь?

– В том же, что и раньше, – я вздохнул и снова провел рукой по странице. – Негоже такими талантами разбрасываться. Да и кроме тебя, кто знает службу эту лучше? Как думаешь, не ошибся я в выборе? Или потомкам память обо мне останется как о плохом государе, которого даже Тайная канцелярия, оплот любого трона, ни во что не ставила?

– Думаю, вам нужно рискнуть, государь, – Ушаков смотрел на меня с такой надеждой, что ему снова позволят любимым делом заниматься, что мне даже стало слегка не по себе.

– Хорошо, я рискну. А пока думать будешь, как мою задумку получше выполнить, вот тебе задание на первое расследование. Дело плевое, но лучше в нем все-таки разобраться.

– О каком деле идет речь, государь?

– Тут намедни несчастный случай произошел со мной. Взаправду несчастный, лично я ничего криминального ни с одной стороны не нахожу. Всякое в жизни может случиться. Но привело сие недоразумение к дуэли между двумя славными офицерами. И в ходе этой дуэли много они лишнего друг про друга наговорили. Офицеры эти лишены оружия и ждут, когда их рассудит кто-то опытный в этих делах.

– Хм, – Ушаков потер подбородок. – Могу я узнать имена этих офицеров?

– Репнин-Оболенский и Трубецкой, – охотно ответил я.

– И что же за неприятность произошла с тобой, государь?

– А вот это выяснишь сам, Андрей Иванович. Надо же мне увидеть, насколько ты хорош в своем деле.

Он задумался. Думал Ушаков красиво, я даже залюбовался. Но он быстро стряхнул с себя напускную задумчивость и снова поднял взгляд на меня.

– Дозволено мне приступать, государь Петр Алексеевич, к исполнению твоего веления?

– Приступай. Результат доложишь мне лично. Заодно про свои задумки насчет Тайной канцелярии расскажешь.

Ушаков вышел из кабинета довольно окрыленный. Я посмотрел на свои руки, они слегка подрагивали. Правильно ли я поступил? Я не знаю. Поживем, как говорится…

– Государь Петр Алексеевич, к тебе посланник гишпанский, – Митька снова не вошел как следует, а просунул голову в щель приоткрытой двери.

– Сколько тебе раз еще надо сказать, чтобы ты запомнил: когда что-то говоришь, заходишь, а не кричишь из-под двери, – нахмурившись, я пригрозил ему кулаком. Митька кивнул с серьезным видом и просочился в кабинет. – Что там у тебя?

– Посланник, говорю, гишпанский Лирия пришел.

– Один? – почему-то я ждал, что он придет со священником.

– Один. А что, еще кто-то с ним прийти должен? Ну так я его сейчас отправлю, чтобы больше один не шастал здесь.

– Нет. Не надо никого отправлять. Один, значит, один. Так даже лучше. Пускай заходит, тем более я его звал, – я со смешком наблюдал, как Митька скорчил рожу.

– И стоило за-ради этого в комнату заходить? – пробурчал мой личный слуга. – Можно было и так сказать, – он высказался и пошел звать де Лириа, который мариновался в коридоре, пока я беседовал с Ушаковым.

Я едва не расхохотался. Вот ведь шельмец какой. Ведь все прекрасно знает и почти всему обучен. Да еще и учение все схватывает на лету, это почти все признают.

Де Лириа с порога отвесил изящный поклон с расшаркиванием, подметая пол перьями своей шляпы. Меня так и подымало сказать, что не нужно так сильно стараться, ведь мои покои убирают очень хорошо, но вовремя прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Вместо этого я вскочил со своего места и поспешил к испанскому посланнику, который представлял интересы и английской короны, и частично французской, в общем был для многих совершенно незаменимым человеком.

– Господин де Лириа, проходите, присаживайтесь прямо к столу, я велю горячий сбитень подать, – я распахнул дверь, возле которой тут же материализовался Митька. – Сбитень принеси, господин посол замерз, не видишь, что ли?

– О, не стоит утруждать ваше величество.

Я поздравил себя с тем, что все еще стоял лицом к уже закрывающейся двери, потому что убедительно изобразить то, что отвисшая челюсть – это такой русский прием выражения доброжелательности, у меня вряд ли получилось. А челюсть у меня едва ли не на пол упала от того, что говорил посол совершенно без акцента. Мне еще больше не хотелось оставаться с ним наедине, и я мысленно просил Митьку поторопиться, потому что пока я не готов правильно составить беседу с этим монстром мировой дипломатии.

– Конечно же надо, – отмахнулся я от его неловких попыток не дать напоить себя сбитнем, который все иностранцы считали слишком сладким и насыщенным напитком. Но я чай не особо любил, и, судя по моим ощущениям, Петр также не был от этой все еще диковинки на столах русских в большом восторге. Пока Митька тащил чайник со сбитнем, который повар всегда держал наготове, зная мое пристрастие к этому напитку, я немного успокоился и повернулся к де Лириа. – Знаете ли, господин посол, я предпочитаю более всего сбитень с мятой. Просто неповторимое послевкусие, – я даже глаза закатил, изображая восторг. Потом сел за стол и пристально смотрел, как де Лириа усаживается в предложенное кресло.

– И все же, ваше величество, я не думаю, что нужно было отдавать распоряжение о приготовлении этого… – он немного притормозил, и я, улыбнувшись, поспешил ему на выручку.

– Сбитня, господин де Лириа. Ну, не обижайте меня, я же от всей души, меня так редко в этом имении навещают, что я уже скоро совсем отвыкну от законов гостеприимства. Глядя же на вас, я прямо-таки почувствовал, как меня озноб пробирает. Холод-то какой на улице, а у вас даже уши не закрыты. – Де Лириа закашлялся в ответ на мою тираду. Я сразу же участливо поинтересовался: – Что с вами, господин посол? Уж не простудились ли? Так я мигом прикажу позвать Бидлоо, а то Николай Ламбертович уже со скуки на стены лезть скоро изволит. Он от скуки уже даже всех слуг вылечил, а уж от кухарки просто не вылезает, и днем и ночью при ней находится, особенно ночью, наверное, захворала сильно.

– Нет, ваше величество, – де Лириа наконец-то прокашлялся и сумел выдавить из себя что-то более-менее вразумительное. – Я не болен. И вас я очень рад видеть в полном здравии. Вести о вашей болезни чрезвычайно меня огорчили, а ваше беспокойство о моем здоровье чрезвычайно лестно для вашего покорного слуги, – он просто весь выражал собой доброжелательность и искреннее беспокойство за меня. Я даже почти ему поверил. Уж кому-кому, а де Лириа совершенно невыгодно терять такого молодого и неопытного императора, на которого всегда можно повлиять, как, например, сейчас, когда он практически изолирован от своих главных советников – семейства Долгоруких, да и остальных членов Верховного тайного совета. – Прошу принять ваше величество от меня небольшой презент, предназначенный исключительно для поправки пошатнувшегося здоровья. – И он жестом фокусника извлек из кармана своего камзола золотую коробочку, инкрустированную драгоценными камнями.

Я благосклонно принял подношение – смотри взятку, и приоткрыл коробочку. Она оказалась наполненной коричневатой массой, издающей весьма характерный запах. Табак. Судя по мелкому помолу – нюхательный. А коробочка – табакерка. Забавная вещица. Имеющая огромное значение для российских императоров, я бы даже сказал, мистическое и практически кармическое. Интересно, это намек или я зациклился на табакерках и теперь просто страдаю паранойей?

– Какая красота, – наконец сказал я, закрывая крышку и ставя табакерку на стол.

В это время Митька занес чайник, поставил его на специальную подставку на стол, затем налил сбитня в два кубка и ушел. Все это он проделал очень ловко, практически бесшумно, быстро, и удалился так, что я заметил, что его нет в комнате, только когда чуть слышно хлопнула дверь. Может же, когда хочет. Просто знает, скотина, что передо мной можно и повыделываться, в меру, конечно. А при важных посетителях – ни-ни.

– Вы пейте, господин де Лириа, сбитень особенно хорош, когда горяч.

Дальше я десять минут смотрел, как посол исправно давится напитком, который, мягко говоря, недолюбливал. Сам я тянул сбитень с истинным наслаждением, ощущая каждую нотку вкуса и аромата. Когда мой кубок опустел, я поставил его на стол, и де Лириа, который успел выхлебать едва ли треть, с облегчением отставил свой кубок в сторону, потому что это как бы не слишком вежливо, продолжать жрать и пить после того, как император насытился.

– Так что вас привело сюда, господин посол? – наконец задал я главный на сегодняшнее утро вопрос.

– Я уже сказал, ваше величество, искренняя забота о вашем драгоценном здоровье…

– Вы меня неправильно поняли, господин де Лириа, – перебил я посланника. – Я имел в виду, что привело вас в Царское Село, а не конкретно в этот дворец.

– Царское Село? – де Лириа очень удивленно посмотрел на меня.

– Это я придумал название, вам нравится? – я не отводил от него пристального взгляда, и в какой-то момент мне даже показалось, что ему не по себе. – По-моему, оно отражает весь смысл данного поместья – его замкнутость, его закрытость, но в то же время его уже сейчас пробивающуюся роскошь.

Де Лириа осмотрелся по сторонам, пытаясь, видимо, найти роскошь. Ну ничего, скоро здесь все это будет, если тетка продаст его мне, разумеется. Потому что я всерьез намеревался выкупить Царское Село. Но это проект на будущее. На ближайшее, я надеюсь.

– Да, очень удачное название, ваше величество, – осторожно поддакнул он мне. Затем решил, что прелюдия все же закончилась, и решил действовать. – Вы правы, ваше величество, и ваша проницательность пугает меня до дрожи, – он прижал обе руки к тому месту, где у него должно находиться сердце. Потрясающе. Среди своих я пока что подобного лизоблюдства не наблюдал, но, скорее всего, это происходило потому, что я мало пока кого видел, а те немногие, что появились на моем весьма ограниченном горизонте, вели себя со мной хоть и вежливо, но больше покровительственно.

– И что же в моей проницательности так сильно напугало вас, господин де Лириа? – я уже устал от этого переливания из пустого в порожнее, хотя и обозвал себя мысленно несколько раз идиотом. Политика штука не слишком быстрая, необходимо к ней приноравливаться, а не допускать порывов юности этого тела перед собой. Не все можно списать на молодость. Звание императора мне это не позволит.

– Ваше предположение, что я намеренно последовал за вами, чтобы добиться аудиенции, разумеется. – Ну, разумеется, как же иначе? Особенно учитывая тот факт, что вслух я ничего подобного не предполагал. Хорошо, посмотрим, куда испанец французского происхождения все-таки клонит. Я благосклонно наклонил голову, намекая, что прогиб засчитан, можно продолжать. – Так вот, я приехал сюда, чтобы умолять ваше величество вернуться в Санкт-Петербург. Ваше место именно там, а не в погрязшей в замшелости Москве, – и де Лириа сложил руки в молитвенном жесте. – Кроме того, до меня дошли слухи, что Россия, грозившая при вашем великом деде стать крупнейшем игроком на морях, почему-то оставила эти попытки. Но всем нам нужна сильная Россия, с сильным флотом.

Та-а-ак, я откинулся в кресле, положил руки на подлокотники и посмотрел на посла еще пристальнее. Россия вам нужна сильной разве что в гробу, и так было всегда. Но вот тебе зачем-то именно сейчас понадобился наш флот. Вопрос – зачем? Зачем Испа… вот идиот, я едва не хлопнул себя по лбу. Ну конечно же, Англия. Англия вам уже всю плешь проела, постоянно ставя палки в колеса в благом деле разграблении Америк. А если Англия завязнет на каком-нибудь море, блокируемая кораблями российского флота – молодыми, а отсюда злыми и агрессивными, вы почувствуете себя куда как вольготнее в Атлантике. Чудесно, просто чудесно. Вот только мне война с Англией не нужна. Пока не нужна. Нам с ней нечего пока делить. А флот, флот да, флот нужен, позарез нужен. Я перевел взгляд на золотую табакерку. А что если…

– Вы так правы, господин де Лириа. И насчет Петербурга правы, и я даже подумываю, чтобы вернуться в город, который хочу к гордости деда довести до совершенства, и насчет флота. Я так горд, что Испания и мой царственный собрат прислали мне именно вас в качестве своего посланника, – я опустил имя испанского короля, потому что позорно забыл, кто же там сейчас гребет золото и серебро, тоннами вывозя их из Америк. Похоже, де Лириа не обратил внимания на этот нюанс или не придал ему значения. Я же тем временем продолжал: – Вот только, как ни горестно мне, что в Кронштадте не заложен ни один корабль, что верфи стоят пустыми, могу лишь посетовать на то, что казна моя никак не может выдержать даже фрегата. У России есть более потребные нужды, чем морские корабли. Мы никогда не были морской державой, понимаете, господин де Лириа? – я замолчал и с минуту раздумывал, пустить слезу или это будет уже перебор. В итоге решил ограничиться мужественным всхлипом. – Мое сердце просто кровью обливается, и я даже уехал в Москву, чтобы не печалиться, видя пустующие пристани. Ах, мне действительно горестно, – и я прикрыл глаза ладонью. Опять минутное молчание, а затем я сел прямо, словно бы собрался после печальных новостей. – Вот так обстоят дела, дражайший мой господин де Лириа. Не хотите еще сбитня? – я потянулся к чайнику, отметив, как посол передернулся, проследив за моими действиями взглядом.

– Спасибо, ваше величество. – Когда я сел с наполненным кубком, де Лириа рассматривал табакерку, которую мне подарил. – Не могу еще больше надоедать вам и отвлекать от дел насущных, и очень надеюсь встретить ваше величество в Санкт-Петербурге как можно быстрее.

Он дождался, когда я махну рукой, отпуская его, исполнил все обязательные па изысканного европейского прощания и вышел, преисполненный достоинства.

Как только дверь за ним закрылась, я выхватил из стола бумагу и написал на ней: «Дюк де Лириа». Поставив подпись, скрепил бумагу сургучной печатью и крикнул:

– Митька!

– Да, государь, чего изволишь? – на этот раз обошлось без клоунства. Митька прекрасно понял важность момента и не ерничал.

– Репнина ко мне, быстро. Если он сейчас на допросе – плевать, Ушаков ничего не потеряет, если позже его допросит.

Митька кивнул с серьезным видом и рванул искать Репнина. Нашел он его быстро. Не успел еще как следует остыть сургуч, как Репнин уже стоял передо мной, вытянувшись во фрунт.

– Ты звал меня, государь Петр Алексеевич?

– Звал, Юрий Никитич, еще как звал. Вот, держи, – и я протянул ему письмо. – Передашь его лично в руки Миниху. А на словах скажешь следующее: «Я нашел деньги. Если получится получить их в дар и ничего не обещать взамен, я позволю их принять». Все запомнил? – Репнин задумчиво кивнул. – Ну, с богом, Юрий Никитич.

Он вышел, а я же отхлебнул сбитень. Если Россия начнет укреплять флот, Англия найдет, к чему прикопаться, чтобы спровоцировать конфликт. И де Лириа должен это понимать. Испании же неважно, на каких именно условиях английские корабли завязнут где-нибудь в Балтийском, а в перспективе и Черном море, главное, что завязнут. Испания примет любой вариант для осуществления своих целей. Ну что же, посмотрим, на что вы способны, и под вами я имею в виду и де Лириа, и Миниха.