Глава 14 · РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ
…Мой дядя – самых честных правил…
И часу не прошло, как я, отмытая если не до блеска, то до скрипа, напоенная горячим молоком, укутанная в кружевной халат, сидела в огромном кресле и слушала лекцию по технике безопасности. Естественно, от Кайя. О да, отчитывать меня прилюдно их светлость не стал, дождался, когда мы наедине окажемся.
Кайя расхаживал по комнате, на сей раз достаточно просторной, чтобы не натыкаться на стены, – похоже, у него в привычке было постоянно двигаться. Кот ходил следом за Кайя, умудряясь не попадаться под ноги, и время от времени оборачивался на меня. В зеленых кошачьих глазах читалось явное неодобрение.
В общем, я поступила плохо.
Нет, не так. Я поступила недопустимо! И только по счастливейшей случайности поступок мой не имел последствий, далеко идущих… и так далее, и тому подобное.
Говорить Кайя умел.
Я поначалу слушала даже. Ну, его вообще сложно не слушать: бас пробирает от натертых маслом пяток до волос на макушке, которым масла не досталось. От голоса Кайя шевелились венчики свечей, и гобелены на стенах, и тончайшие занавеси, которые в полутьме напоминали призраков.
Мне нельзя покидать замок.
Точнее, конечно, можно, но не так, как сегодня.
Я должна известить о своем намерении Гленну – она ныне была бледна и молчалива. А еще их светлость, который с превеликим удовольствием организует мне торжественную экскурсию в любую точку протектората. А если не сможет сопровождать лично, то поручит дело сенешалю или иному доверенному лицу. А все почему? Потому, что выход нашей светлости в город – серьезное мероприятие, и я должна понимать, что титул налагает ответственность. Подданные будут счастливы возможности лицезреть меня, но лишь в привычном им антураже.
– …Карета. Охрана. И глашатай… – Кайя, загибая пальцы, перечислял тех, кому надлежало сопровождать меня.
Прелесть просто. А и действительно, куда я без глашатая? Мигалок здесь нет.
– …свита, фрейлины…
От фрейлин я бы отказалась, но, боюсь, в данный конкретный момент это не самая лучшая идея.
– …Старейшины гильдий и главы цехов…
А эти-то зачем?
Похоже, Кайя и сам понял, что несколько переборщил. Он остановился в полуметре от очередной стены, развернулся на пятках и произнес:
– Изольда, я за вас отвечаю.
Вообще-то я уже взрослая и сама отвечаю за себя, но Кайя прав – получается не слишком хорошо. И я действительно могла бы найти такое приключение, которое обошлось бы без счастливого финала.
Я же знаю, как это бывает. Красная Шапочка в лесу встречает серого волка…
И нет, не сейчас. Те воспоминания – они остались в другом мире. У меня новая жизнь, и не надо сеять семена старых граблей. Еще прорастут…
– Отвечаю, как лорд-протектор. Как хозяин этого замка. И как ваш муж.
Сколько ответственности на одну шею. Не треснет под тяжестью?
Но мне определенно становится стыдно.
– И понимая, что у вас нет повода доверять мне, я все же попрошу в следующий раз, когда возникнет недоразумение подобного рода… или любого иного рода, не сбегайте. Скажите, что вас огорчило, и я попытаюсь решить проблему.
Мне становится очень стыдно. Щеки вспыхивают, и кончик носа горит, как будто на него уголек положили.
– Этот мир очень опасен. – Кайя закончил речь.
Он смотрел на меня с высоты собственного роста без раздражения, скорее снисходительно, как смотрят на ребенка. Наверное, с его точки зрения, я и есть ребенок, который ловит бабочек на краю пропасти. И как бы я поступила с собой на его месте? Не знаю, но точно не ограничилась бы лекцией.
Эх, Изольда, на конкурсе дур ты без труда возьмешь гран-при.
– Я… я больше так не буду.
А как буду? С глашатаем, охраной и свитой? Вдоль по улице, мимо свежеотстроенных потемкинских деревень? Торжественно перерезать красные ленточки, принимать цветы и заверения, что нашу светлость счастливы видеть?
Ничего, потом разберемся. Только отдохнем и сразу разберемся. Я с трудом подавила зевок, который не остался незамеченным.
– Вам пора спать, – не терпящим возражений тоном заявил Кайя.
Возражать я и не собиралась.
– И надеюсь завтра удостоиться чести разделить с вами завтрак.
Если бы не тон, приглашение было бы вежливым. А так – приказ, которого попробуй ослушаться, хотя я определенно не стану пробовать.
– Спокойной ночи, Иза.
– Спокойной… нет, погодите. Мне действительно жаль, что так получилось.
Он кивнул и ответил:
– Главное, что вы целы.
А ночью мне приснилась Настька. Она не менялась. Две косички, связанные вместе. Бант растрепался, повис прозрачной лентой. На платье – темные пятнышки от давленой вишни. И на щеке тоже. Настькины очки, перемотанные изолентой, съехали на кончик носа.
– Уйди, – сказала я. – Тебя здесь нет. Ты там осталась.
– Разминулись! Разминулись! – Настька показала язык.
– Это другой мир!
– А ты прежняя! Прежняя Иза!
Она согнула левую ногу, босую, с темной ступней и камушком, впившимся в кожу, и запрыгала на правой. Настька могла прыгать так долго. Дольше меня. Но я на год моложе… была.
– Разминулись! – Настька остановилась и, прежде чем исчезнуть, погрозила пальцем. – Я подожду.
Ждать Магнус Дохерти всегда умел, а к своим шестидесяти семи годам он научился получать от ожидания некое странное удовольствие. Время словно бы замирало, мир отступал, освобождая место для важных – а иных у лорда-дознавателя и не бывает, – мыслей. И сами эти мысли текли неторопливо, что раскормленная паводком река, в которой нет-нет да и случалось выловить интересную рыбешку.
Впрочем, даже в состоянии глубочайшей задумчивости Магнус Дохерти двигался, и не важно – вышагивал ли он по комнате, порой налетая на стулья, столы и прочие неудобные предметы, перебирал ли мраморные шарики на длинной нити или же просто пальцы разминал. В движении думалось легче.
На сей раз Магнус выбрал занятие, казалось бы, и вовсе странное: присев на краешек стола, для чего ему пришлось приложить усилие, лорд-дознаватель выкладывал башенку из гладких речных камней. Некоторые камни были белые, другие – зеленые, цвет третьих и вовсе менялся в ненадежном свете камина.
– А я уж думал, что не дождусь тебя, дорогой племянничек, – сказал он, аккуратно размещая плоский, двенадцатый по счету, камень на вершину башни. – Да… не ждал тебя так рано. И занят был.
Кайя осторожно прикрыл дверь и замер. Меньше всего ему хотелось неосторожным движением нарушить равновесие. Башенка рухнет. Дядя расстроится. А дядю Кайя любил и расстраивать не желал.
– Наслышан, наслышан…
Башенка приняла еще один камень и опасно зашаталась.
– …побегать заставили… ничего, оно и полезно за женщиной побегать. Кровь быстрее ходит. Геморрой позднее появляется.
– Дядя! Это не смешно.
– Конечно, дорогой. Геморрой – это совсем не смешно. Вот доживешь до моих лет и сам прочувствуешь. Если доживешь. Что с этой историей делать будешь?
Неудобный вопрос, на какие дядюшка был мастер. И у Кайя отмолчаться не выйдет.
– Пока не знаю. Ничего, наверное. Она жива. И цела. А лишний шум сейчас ни к чему.
– Ну да, ну да…
– Ты не согласен?
Камушек закачался, и вся башня заплясала, но продолжала держаться, словно скрепленная потайным стержнем. Впрочем, от дядюшки всего можно было ждать.
– Самодурства тебе не хватает, дорогой мой. Со всеми-то ты в мире жить хочешь. А повесил бы пару-тройку лишних людишек, глядишь, другие и присмирели бы. Думать бы стали…
– Закон…
– Закон – это ты. И пока ездят на тебе, ездят и на законе. Сегодня твоя жена взяла и «потерялась», а завтра, глядишь, и вовсе несчастный случай приключится. Это я к примеру…
– Не приключится.
– Ну конечно, не приключится. Я же здесь. Присмотрю… присмотрюсь заодно.
Магнус разом потерял интерес к башне, и камешки посыпались на пол.
– Проголодался я что-то. Составишь компанию старику? Заодно расскажешь толком, чего вы тут натворить успели. Мало, ох, мало я вас порол…
– Ты нас вообще не порол.
– Да? – удивился Магнус. – Надо же, какое упущение. Вот и сказывается теперь.
Он заковылял, прихрамывая сразу на обе ноги. Некогда переломанные, они так и не срослись нормально, и теперь Магнуса мучили боли, особенно к перемене погоды. Надо сказать, что вид Магнус имел самый потешный. Широкие плечи его прогибались, словно не в силах были вынести тяжесть рук. Спина перекашивалась на одну сторону – время от времени Магнус забывал, на какую именно. Он носил неизменно яркие сюртуки и высокие шляпы, утверждая, что они добавляют ему значительности. А вот от тростей отказывался, пусть и самых дорогих, утверждая, что, пока живой, будет ходить сам.
На лице Магнуса навсегда застыло выражение безумного веселья. Лысину его портили пучки волос, торчащих ветвями дикого колючника. Рыжие брови срастались над переносицей, а редкая бороденка всегда пребывала в состоянии беспорядка. Он и сейчас мял, теребил и выдергивал кучерявые волоски.
Пока спускались, Магнус молчал, лишь нервное подергивание пальцев выдавало в нем движение мысли. И Кайя не мешал. Он знал, что дядюшка заговорит тогда, когда сочтет нужным.
– Помнится, ты мне написал, что не знаешь, можно ли теперь доверять Урфину… – Магнус открыл рот только тогда, когда подъемник остановился.
Нижние этажи замка были прорублены в скале. Прорублены давно и частью забыты. Многие из старых ходов Кайя велел заложить камнем, иные обвалились сами, но были и третьи, сохранившие подобие жизни. Молчаливый раб в темном одеянии – тень из теней – ждал у подъемника. Здесь начинались владения Магнуса Дохерти, и Кайя не мог бы определенно сказать, сколь далеко они простирались.
– И каков ответ?
– Ну… если бы он пошел навстречу твоему безумному желанию и заключил договор с той неживой девкой, я бы сказал нет.
– То есть эта его выходка – доказательство?
Магнус преобразился. Его хромота уменьшилась, а спина распрямилась, и даже выражение лица стало другим.
– Отсутствие доказательств неверности не является доказательством верности. Учи тебя, учи, а все без толку.
Раб остановился у двери, перетянутой двумя железными полосами. Впрочем, дверь стояла давно, полосы изрядно проржавели, а дерево рассохлось. Но и это, как многое другое, было обманом. Кайя знал, что под слоем гнили лежит каменный дуб, а ржавчина вовсе не ржавчина, но умелый рисунок. Зачем он был нужен? Магнусу захотелось.
– Сам-то ты ему веришь? – Магнус принял факел и жестом отослал раба.
– Верю.
– Вот! И верь. Понял?
– Нет.
– Ты или веришь, или проверяешь. Если проверяешь, то уже не веришь. А без веры какая дружба? Был друг да весь вышел… а если не вышел, то и ладно, то и радуйся.
Покои Магнуса были невелики и скудно обставлены. Он мог бы выбрать любые, но утверждал, что выбрал именно те, которые ему по вкусу. Пожалуй, единственной его уступкой Кайя стали ковры, укрывшие и пол, и стены, и даже потолок. Они и еще огромный камин хоть как-то спасали от холода и сырости.
– Присаживайся, племянничек… вот на тот стульчик присаживайся. Его точно не сломаешь. А к остальным я привык, да…
Почти все пространство комнаты занимал стол. Сделанный из цельного спила, он был отшлифован и покрыт лаком, состав которого так и остался секретом тишасских мастеров. Стол, несмотря на прожитые годы – а было ему втрое больше, чем Магнусу, – сохранил яркий блеск и янтарный, желтоватый отлив древесины. На столе, впрочем, как обычно, стояли блюда. Были здесь и перепелки, тушенные в меду, и морские ежи, и устрицы на большом блюде со льдом, и фазаны, украшенные перьями. Сладкие булочки с начинкой из соловьиных язычков, длинный осетр, запеченный целиком, щучьи щеки и многое другое. Магнус Дохерти любил поесть, утверждая, что из всех радостей ему доступна лишь эта, а значит, нет смысла в ней себя ограничивать.
– А то, что он говорил про… леди Лоу.
– Леди, леди… Мой братец, чтоб ему икалось, крепко перестарался с твоим воспитанием.
– Так значит…
– Съешь лучше перепелочку, а то бледненький вон какой. Занятная птица эта твоя леди. Из тех, что на падаль летят, да и раненых добить не брезгуют. Но ты не волнуйся, я бы этого брака точно не допустил.
Магнус подвинул к себе блюдо с бобровым хвостом, тушенным в цветном соусе. Ел он руками, вытирая пальцы о кружевные манжеты, по внешнему виду которых можно было сказать, что использовались в качестве платка они не единожды.
– А нынешняя, говорят, добрая. Лошадку вон пожалела. Историю рассказала. Презанятную историю… жаль, не с начала слушал. Может, перескажет, если попрошу? Откуда только знает… и умеет… что она вообще знает и умеет? Родители кто? Занималась чем? Небось постеснялся спрашивать?
Магнус ловко расколол морского ежа и ложечкой принялся вычерпывать икру.
– Ну и что мне делать? – поинтересовался Кайя.
– Мальчик мой, не позорь семью. В твоем возрасте уже пора бы знать, что с женой делают.
– Дядя!
– Что?
– Ничего.
– Вот и правильно. Ты ешь, ешь. Вот еще севрюжьи спинки попробуй. С чесночком.
Сопротивляться дядиному гостеприимству было бессмысленно, ко всему Кайя действительно проголодался.
– Вот поешь, и пойдем работать… клиент ждет. Клиенту оно и полезно, но передерживать тоже не стоит. Мало ли, какие мыслишки в голову взбредут. Выколачивай потом.
Клиентов, как привык выражаться дядюшка, было двое. Один висел на дыбе и уже мало походил на человека. Он и кричать-то не мог, лишь слабо дергался, когда палач тыкал в него раскаленным прутом. Зато второй, довольно молодой парень, был цел, невредим и изрядно бледен. Он с трудом сдерживал крик, словно пытали его.
– Знакомься, племянничек, это Дункан. Дункан, это мой племянник. Ты его, наверное, видел. И даже стрелял… нехорошо, Дункан. Родственников у меня мало. Берегу. Переживаю.
Руки Дункана были свободны, как и ноги.
– Я… я не нарочно!
– Конечно, дорогой, не нарочно. И поэтому ты сидишь, а он вот, – Магнус указал на стену, – он висит. Но если разговор не заладится, то и ты повиснешь. Кушать хочешь?
– Н-нет.
– А пить? На вот, выпей отварчика. Полегчает. Хорошие травки. От нервов помогают. От бессонницы… от дурости, если ее не слишком много.
Магнус сам налил из глиняного кувшина, и пленник не посмел отказать. Пил он большими глотками, давясь и кашляя. В камере остро, терпко пахло кровью, железом и огнем.
Эхо чужой боли Кайя привычно глушил.
– Выпил? Молодец. Сейчас мы быстренько поговорим, и все закончится. Правда, Дункан? Кайя, не стой, тебя слишком много. Дункан у нас славный малый. Это он купцов порезал. И ту деревеньку подпалил, за которую ты так испереживался. Доблесть показывал, дурачок. Но всецело осознал совершенные ошибки и готов оказать содействие.
Дункан облизал искусанные до крови губы и, бросив взгляд на стену, заговорил:
– П-порох… его н-не готовили. Его привозили. Отец собирался сам, но не успел. Селитру купил. И серу тоже. Не успел…
– Мортиры? – Кайя не любил это место, но вынужден был признать, что методы дядюшки весьма эффективны. А жалость… вряд ли те, кто попадал в подвалы Магнуса Дохерти, стоили жалости.
– Т-тоже п-привозили. Н-но обещали человека дать, который знает, как их делать.
– Не дали?
– Н-нет. В-велели тихо сидеть. Ждать.
– Чего?
Дункан заерзал на месте.
– Не молчи, дорогой, – поторопил его Магнус. – Не надо делать себе больно.
– Б-будет б-большая война. Фризия жива. И люди помнят. Скоро будут готовы. Есть руки, но не хватает оружия. Если оружие дать, то в каждом протекторате вспыхнет восстание. Не одно восстание! Протекторов на всех не хватит! И вы… вы тоже сдохнете! В муках!
– Конечно. – Магнус похлопал Дункана по плечу. – Все мы когда-нибудь сдохнем. А вот остальное любопытно. Кто доставлял порох?
– Ч-человек… я не знаю! Я правда не знаю! Отец встречал! А я… я только издали видел. И не разглядел.
– Жалость какая.
– Он… он…
– Что? – Магнус наклонился к пленному, но тот вдруг отшатнулся и, вытянув руку, взвизгнул.
– Вот он!
Кайя развернулся к двери. Заперта. Никто не входил. Никто не выходил. Факелы горят ровно, и тени спокойны.
– Ло… лов…т-те… – Дункан рванул воротник. И серебряные пуговки, надо полагать, взятые среди другой добычи каравана, посыпались на грязный пол. Лицо пленника посерело, глаза закатились.
– Вот ведь. – Магнус, склонившись над мертвецом, оттянул веко. – Эй ты, подойди.
Палач вернул прут на жаровню и подошел.
– Кто-нибудь заходил?
Палач после недолгого раздумья ткнул себя в грудь.
– Что-нибудь приносил?
Кивок. И палец, указавший на кувшин. Травяной отвар, которым дядюшка потчевал каждого своего клиента, считая, что это способствует установлению взаимопонимания, выглядел обыкновенно. А вот на вкус слегка горчил.
Черный корень. Редкостная дрянь. И дорогая.
– А брал где? – Магнус явно раздумывал над тем, не подкупили ли палача. Тот пожал плечами и нарисовал в воздухе знак, который Магнус истолковал по-своему.
– Похоже, пора мне менять привычки. Это же надо было так опростоволоситься. Старею я, старею…
Кайя переступил через мертвеца и подошел ко второму пленнику. Он был жив и в умелых дядюшкиных руках мог бы долго сохранять некое подобие жизни. В представлении Магнуса это было справедливо. Но Кайя приподнял обожженный подбородок и, положив пальцы на шею, сдавил. Шея хрустнула.
Это была легкая смерть.
– Мавр, – сказал дядюшка. – Как есть мавр… добрый чересчур. Что делать будешь, когда меня не станет?
– Не знаю, – честно ответил Кайя.