Глава 16. Заново родился

Максим

Алёна на поцелуй отвечает с энтузиазмом. Запускает пальцы мне в волосы, приникает ближе и шепчет что-то неразборчивое и умоляющее. От этого меня разгоняет быстрее, чем истребитель на взлётной полосе. Наверное, если бы не раздавшийся хохот компании, сидевшей неподалёку, я бы утратил контроль окончательно и уже предложил бы Алёне то, о чём, конечно, пожалел бы.

Отстраняюсь от девчонки и запиваю сладость её поцелуя стопкой Егермейстера.

— Ты же сказал, что ничего не получится, — Алёна поправляет лямку топика, спавшую с плеча.

— Не получится, — подтверждаю я. — Прости, Алёнка. Я что-то набрался.

— Что случилось? — она смеряет меня изучающим взглядом, тонко почувствовав моё расшатанное настроение. — Вы поругались с Миланой?

— Типа того. Мы разводимся.

Алёна округляет глаза и прячет изумление за глотком коктейля. Чешет висок длинным острым ноготком с чёрным лаком и осторожно спрашивает:

— Это из-за меня?.. Из-за того, что я тогда тебя поцеловала?

— Нет, — мотаю головой. — Конечно, нет. Всё сложно, Алёнка. Я не должен был делать того, что сделал.

— Мне понравилось… — она смущённо опускает ресницы. — Максим, я же вижу, что ваш брак с Миланой…

— А вот этого не надо, — я моментально пресекаю эту попытку. — Наш брак – это только наше дело. Я не стану обсуждать его с кем-либо. И тем более слушать мнения со стороны.

Алёна кивает. Вижу, что она обиделась и хотела бы сказать что-то ещё, но благоразумно промолчала. Мы задумываемся каждый о своём.

Какую-то уязвлённую изменой часть меня тянуло сказать, что, возможно, однажды у нас может что-то получиться. Возможно, даже больше, чем просто секс. Но я слишком хорошо знал себя.

Отец всю жизнь любил только одну женщину, и когда та, ничего не объяснив, променяла его на богатого иностранца, так и не смирился. Всё ждал, что она одумается и вернётся в семью. Мой отец, что был отлит из стали, долгие годы плавился в горечи собственных фантазий и боли, и этого я никогда не прощу своей матери. Потому я ещё мальчишкой знал, что никогда не поступлю так с человеком, которому принесу любовные клятвы. Если бы моя любовь ушла, я бы сказал об этом прямо. И только потом строил новые отношения.

Моя любовь к жене абсолютно точно не ушла. Даже тот факт, что она предала меня, этого не менял. Но я знал и то, что остаться с ней – это путь моего отца с незначительными корректировками маршрута. Я люблю свою жену. Но я не могу её простить. Не сейчас.

Ловлю взгляд Алёны и спрашиваю прямо:

— Зачем тебе я? Неужели вокруг тебя нет нормальных здоровых мужиков?

— Ты нормальный, Максим, — она отвечает так тихо, что слова я читаю по губам.

— Если я не встану? Что тогда, Алёнка? Может, ты просто хочешь со мной переспать и получить экзотический опыт? Ты ведь та ещё авантюристка, — сарказм всё-таки просачивается в мой смех.

— Я не могу объяснить. Это сложно.

— А, по-моему, всё просто, Алён. Ты кого-то любила, тебе разбили сердце, и теперь ты ищешь новых ощущений, способных перечеркнуть неудачный опыт. Только я – это не пластырь на рану. Скорее наоборот, — очередная стопка алкоголя обжигает горло. — У меня своих загонов хватает, чтобы ещё с чужими разбираться.

— Он умер.

Выпитый алкоголь оседает на языке отвратительным кислым послевкусием. Я поднимаю глаза на Алёну. Её лицо ничего не выражает, взгляд пустой и холодный.

— Моё сердце разбила его смерть, — она проводит пальцем по кайме бокала и наконец смотрит на меня. — Я не знаю, что могло бы залечить эту рану, Максим. Знаю только, что рядом с тобой я впервые со дня его смерти почувствовала, что ещё способна испытать похожие чувства. Он был похож на тебя. Он тоже был…

Алёна не заканчивает и отводит глаза к бокалу. И в этот момент я буквально увидел, как с этой девочки слетела маска хохотушки, обнажив острые края её израненной души. Но я уже хорошо так накидался, чтобы облечь в слова то, что я чувствую, и что хотел бы ей сказать.

Чья-то рука с дорогими часами на запястье опускается на барную стойку слева от меня. Мы с Алёной одновременно поднимаем головы.

— Для того, чтобы со мной поговорить, необязательно привлекать третьих лиц, — спокойно произносит гондон и обладатель Ролексов. Быстро он явился. — Достаточно просто попросить о встрече.

Ну, что ж. Егермейстера во мне ровно столько, чтобы считать в этих словах насмешку и не считать чисто мужского сожаления о том, что поимели чужую жену.

— Какого хуя? — задаю единственный вертевшийся вопрос на языке.

Алёна вся напрягается, сжимается и опасливо переводит взгляд с меня на гондона.

— Слушай, муж, этот вопрос не ко мне, — пожимает он плечами и заказывает у бармена виски со льдом. — Так бывает, когда взрослые люди испытывают влечение друг к другу.

— Ты. Трахнул. Мою. Жену, — рычу я по словам. Бурлящий в крови гнев заставляет всё вспыхнуть в груди и сжать пальцы.

Гондон вновь пожимает плечами.

— Она этого хотела. А я не привык отказывать женщинам. Особенно хорошеньким.

Мы синхронно осушаем свои стопки и прежде, чем гондон успевает среагировать, я врезаюсь кулаком ему под дых. Алёна взвизгивает, тот сгибается, а я хватаю наполовину опустошённую бутылку Егермейстера и, притянув гондона за рубашку к себе, шиплю ему на ухо:

— А я не привык видеть слёзы своей жены из-за уёбков.

И вдогонку разбиваю бутылку о голову оторопевшего от моей борзости гондона. Не помню, кто нас расцепил. Мы как два дебила, разучившихся пользоваться мозгом, катались по полу и сыпали матами. Пижонский пиджак гондона покрылся пятнами крови и алкоголя. Да и я явно выглядел не лучше.

Когда нас развели по углам, в баре уже толпились ЧОПовцы из группы быстрого реагирования. Мужики усадили меня в кресло, грозно приказав не рыпаться. Кто-то из посетителей бара вызвал скорую для гондона. Растерянная и напуганная Алёна вспомнила, что вообще-то она квалифицированная медсестра, да ещё с чемоданчиком лекарств в арсенале, и вызвалась оказать первую помощь гондону, выкрикивающему в мой адрес проклятья.

Гнев постепенно сменялся ликованием. Это было, мать его, охренительно. Будто заново родился, серьёзно. Я даже сильно не сопротивлялся ментам, когда они отказались брать деньгами и решать проблему на месте. В основном это из-за администратора бара, который залупился, решив, что через органы выбьет компенсацию больше размером. Мы там с гондоном поломали какую-то мебель. Ну, и бутылку я подрезал, опрометчиво оставленную барменом поблизости от меня.

Алёна очень просила меня не забирать, но в итоге я её успокоил, и мы с ней договорились, что она останется с гондоном и потом сообщит мне, чем дело кончилось.

В участке меня оперативно запихнули в обезьянник, где уже отдыхали двое потрёпанных на вид бухарика. Слово за слово, и я поведал им охуительную историю о своих подвигах. Да и вообще выложил им то, что не мог обсудить даже с Гордым. Перед незнакомыми исповедаться оказалось проще. А Гордый всё же мне слишком близок, чтобы он мог сдерживать свои переживания за меня.

А потом неожиданно вместо Гордого в участок явилась моя жена. Как всегда прекрасная. Только вот злость на неё закипела с новой силой. Мне хотелось сказать ей, чтобы она свалила нахрен. Убралась подальше от меня и не провоцировала всё то дерьмо, что лезло из меня, когда я на неё смотрел. Я не хотел ей хамить. Но, блядь, и сдерживаться из-за разбушевавшегося адреналина было нереально.

Я пялился на её хрупкую фигуру в вихре снежинок, наблюдал, как с её длинными волосами играл ветер, и как она бросала на меня восхищённые взгляды украдкой. Моё сердце не устояло, дрогнуло. Она так переживала. Эта измена съедала и её, я чувствовал.

Только от её сожалений легче не становилось. Ну, зачем она это сделала? Почему не опомнилась, не ушла? Если её любовь тоже никуда не делась, то какого чёрта нужно было испытывать наш брак на прочность? Меня испытывать. Я ведь не железный. Измена – то немногое, что я никому не смог бы простить, и она об этом прекрасно знала.

Но я и не любил никогда никого так же сильно, до одури, как любил жену. Это чувство всё меняло. Меняло мои предубеждения, уговаривало остановиться и подумать.

Я через боль и обиду понял, что несмотря ни на что, мы ещё можем склеить наш брак и притвориться, что ничего не было. Потому что я люблю жену. Не сразу всё получится, нет. Но я готов был дать нам ещё один шанс, когда злость поутихнет. Я готов был попробовать ещё раз выслушать её.

И я уже собирался сказать Милане, что останусь до утра в нашей квартире, как вдруг из-за поворота выехала легковушка. Задние колёса повело на обледенелом участке трассы, водитель не справился с управлением. Машина ушла в занос и на полном ходу летела в сторону остановки. В сторону моей жены, стоявшей лицом ко мне и отчего-то улыбнувшейся, когда я в страхе выкрикнул её имя.

Я ужасно испугался за неё. Так сильно, что в три шага оказался рядом с Миланой, дёрнул её за капюшон дублёнки на себя.

Адреналин и шок превратили разум в вату. Всё стало похожим на сон. Мы вместе упали на тротуар, а машина, протаранив остановку, вписалась в кирпичный забор частного дома. Раздался хруст пластика, звон стекла, скрип и треск. Взревела сигнализация. В эти звуки вплёлся болезненный крик моей жены. Поднявшись на локтях, я увидел, что осколок стекла впился ей в голень. Это отрезвило моментально!

— Всё нормально, — я обхватываю её лицо ладонями и заставляю посмотреть на себя. — Милан, нормально. Это не страшно.

— Больно, — всхлипывает она и тут же вздрагивает. — Максим… ты… ты…

И до меня тоже доходит, что только что произошло.

Я. Встал. Встал! Не просто встал, а, мать его, добежал до жены!

Но ноги снова были непослушными. Я пробую пошевелить ими, и получается лишь согнуть большие пальцы.

Из легковушки выбирается водитель и в панике осматривает сначала свою машину, затем нас. Рассыпается в извинениях и причитаниях. Я грубо обрываю его, чтобы в себя пришёл, и командую звонить в скорую.

Нас с женой отвозят в краевую больницу и почти сразу разделяют. Меня отправляют на обследования, а её увозят в операционную зашивать порез. Пока я наматывал круги на коляске из кабинета в кабинет, сдавал кровь и вообще собрал возле своей скромной персоны целый консилиум, в больницу примчался Гордый. Он застаёт меня уже в палате.

— Живой? — друг обеспокоенно оглядывает меня, видимо, пытаясь понять, что я травмировал в аварии.

— Со мной нормально всё. Это Милане стекло в ногу попало, — успокаиваю его я.

— А чего ты разлёгся тут? Мне врачи ничего не сказали, — Гордый с заметным облегчением усаживается на стул для посетителей и закрывает ладонями уставшее лицо.

— Они и мне ничего не сказали, — усмехаюсь я. — Просто я немного… ну типа встал.

— А? — он не сразу догоняет.

— Встал, говорю. Я Милану из-под колёс вытащил. А теперь снова нихрена не могу пошевелить ногами. Но могу пальцами.

Я сдёргиваю с ног покрывало и с детским восторгом демонстрирую Гордому, как шевелю пальцами. Гордый несколько секунд молча пялится на это, потом выругивается и ржёт.

— А я говорил тебе, Пожар! Ты просто ленивая жопа, понял?

В палату входит врач с планшетом в руках. Он строгим взглядом проходится сначала по Гордому, затем по мне и говорит спокойно:

— Заключение по полному обследованию я сообщу вам через пару дней, Максим Андреевич. Однако уже готовы первые результаты по крови.

— И? — я нетерпеливо ёрзаю в койке.

— Кто прописал вам миорелаксант? — врач заглядывает в бумаги и называет название лекарства. — И в какой дозировке вам было предписано его принимать?

Я зависаю, пытаясь сопоставить название препарата с перечнем лекарств, которые я ежедневно принимал под надзором Алёны и Миланы. И совершенно точно не помню такого в списке.