Глава 4. Мёртвые пилоты

Максим

Нихрена себе. Вот это номер! У меня челюсть так и отвисла, когда Алёна появилась на пороге кухни.

— Доброе утро, Максим Андреевич! — бодро здоровается девчонка, улыбаясь во все тридцать два. Я, поражённый её выходкой, продолжаю молча таращиться на вишнёвые локоны. Алёна артистично взбивает пальчиками причёску. — Вы думали, мне слабо? А вот и нет! Теперь-то вы согласитесь выбраться из дома и подышать свежим воздухом? Обещаю, что не завезу вас ни в какие «дебри и кушери».

Алёна мечется по кухне, сооружая для нас завтрак. По новой готовит кофе и нарезает кругляшки колбасы для бутербродов. А я так и пялюсь на эти завитые в локоны розовато-красные прядки, плавно переходящие в тёмно-каштановый. Девчонка уже месяц нудит «давайте сходим в парк погулять», «давайте сходим на обед в кафе, развеемся». И это её вечное «сходим».

Ага, блядь. Разбежался.

После последней провальной терапии я не то, что в парк или кафе, я на долбаную лестничную клетку не выезжал. А зачем? Я вдруг отчётливо понял, что мне тошно ездить на коляске там, где раньше ходил ногами. Будь у меня возможность, вообще забился бы в какую-нибудь конуру, как собака, чтобы не видеть этих жалостливых взглядов, которые преследовали меня со дня катастрофы.

Ну и ляпнул Алёне сдуру: «Станешь серо-буро-малиновой, вот и сходим». А за ней заржавело разве? Вон вырядилась в серые джинсы и такой же вязаный свитер. И причёску даже сменила, чтобы уж наверняка не доколупался.

— А ты всегда так легко подкидываешься на слабо? — бурчу ей, не скрывая раздражения.

— Вообще-то нет, — Алёна ставит передо мной тарелку с бутербродами и чашку кофе, а сама садится напротив, подперев подбородок руками. — Я никогда волосы не красила. Мама говорит, это вредно для структуры. А она у меня парикмахер с тридцатилетним стажем, я ей доверяю, так что...

— Алёна, очень много слов, — вздыхаю с улыбкой. — Хорошо. Хочешь парк, будет тебе парк. Но дальше него никуда не поеду.

— Ура! — Алёна хлопает в ладоши с неподдельным восторгом. — Поверьте, Максим Андреевич, я вам такие места покажу, что вы сами попросите меня о новых приключениях! В парке Галицкого новые локации открылись, знаете? Японский сад, инсталляция планет...

Ох, Господи, блядь... Инсталляция планет! Поверить не могу, что продолжаю слушать этот детский лепет. Алёна тараторит что-то ещё про локации, а я уже хрен подзабил. Наблюдаю за вылизывающейся Ёлкой у неё на коленях и вспоминаю, как докатился до такой покладистости.

Месяца три назад я бы заткнул Алёну ещё на этапе «доброго утра». Какое, в жопу, оно доброе? Она бесила меня своей жизнерадостностью ровно настолько, насколько вызывала зависть.

Я жёстко трепал этой девочке нервы. Посылал Алёну в такие «приключения», что она полдня ещё сопли на кулак наматывала. Но терпела, молчала. Слова плохого моей жене не сказала. Может, ей тоже нужны деньги? Хрен знает. Не удосужился спросить. Когда кто-то за счёт твоего без того худого кошелька решает свои проблемы, он автоматически вызывает меньше сочувствия.

Однако злобная игра в мудака быстро перестала доставлять мне удовольствие. Девчонка смекнула, что я специально её провоцирую, чтобы испугалась и сбежала с этой «работы». И Алёна отчего-то с двойным упорством начала пытаться вдохновить меня жить. Дура? Ну дура, конечно. У жены не получалось, а эта с чего-то решила, что у неё выйдет.

Что я только ни делал, чтобы спровадить Алёну. От тупых приколов вроде соли в её кофе до имитации эпилептических припадков. А она ходила и назло мне улыбалась. Шутила, трещала о своих подружках, местах, где побывала в свои двадцать и местах, которые хочет увидеть. Рассказывала о фильмах и музыке, которые ей нравятся. К слову, дерьмовые фильмы. Музыка ещё хуже. Какие-то розовые сопли. Но я в итоге сдался под этим напором жизнелюбия и перестал отравлять её существование.

Да, говнюк, знаю. Но Алёна воплощала собой всё то, что я так отчаянно любил в прошлой жизни. Красивая, сильная, здоровая, голодная до впечатлений – она буквально выворачивала меня наизнанку оптимизмом и своим присутствием. Алёна безумно напоминала меня самого. Она, как только что распалившийся костерок, начинала вкушать жизнь, пробовать её на вкус.

Я до боли в сердце узнавал в ней эту тягу к авантюрам и до скрежета в зубах завидовал, что сам больше не могу подкармливать своё пламя. Да, наверное, мой огонь ещё не сдох до конца. Трепыхался в агонии, задыхаясь. И я задыхался вместе с ним, потому что не было сил и возможностей его накормить.

Алёна всё ещё тарахтит, точно из пулемёта, перечисляя места, которые она задумала мне показать. Тяжко вздохнув, допиваю кофе и останавливаю поток её восторженных слов резонным замечанием, что неплохо бы приступить к массажу и уколам, если она хочет отправиться в парк.

— Ой, — Алёна заливается краской и нервно проводит пальцами по волосам. — Простите, Максим Андреевич, я что-то увлеклась... Сейчас я всё приготовлю!

Она маленьким вихрем носится по кухне, убирая посуду с продуктами, и убегает в зал. Слышу, как шуршит плёнка на шприцах, и как Алёна раскладывает специальную кушетку для массажа. Ёлка недовольным мявком привлекает моё внимание.

— Что, прогнала тебя твоя любимица? — треплю мягкое серое ушко. Ёлка утыкается мордой мне в ладонь и мурчит. К Алёне кошка привязалась чуть ли не с собачьей преданностью.

Насыпав корм в полупустую миску, медленно качусь в комнату к Алёне. Затея с парком меня, мягко говоря, напрягла. Всё хотелось делать неторопливо, оттягивая максимально момент сборов. Твою мать, был бы этот парк не возле моего дома, хрена с два я бы согласился. И плевать, что Алёна посчитала бы меня пустословом. Будто меня это должно волновать.

— Давайте помогу, — Алёна по привычке дёргается ко мне, но замирает, когда я издаю не то фырканье, не то рык. — Ой... Ну да, вы сами можете. Я знаю!

Хватаюсь за поручни на кушетке, подтягиваюсь и неуклюже перебираюсь на неё под учащённое от смущения дыхание Алёны. В руке у неё пара готовых шприцев с лекарством и витаминами. Она ловко стаскивает с меня штаны, а я задней мыслью думаю, в каком восторге был бы от этого лет пять назад. До встречи с женой я менял любовниц чаще, чем трусы.

Но Милана меня затормозила. Покорила такой же страстью к авантюрам и неугомонностью. Помню, смотрел зачарованно, как она спускалась по заснеженному склону на сноуборде и смеялась. Так заразительно, искренне. Светлые волосы развевались на ветру подобно победному знамени. Милана была новичком, первый раз встала на доску. Падала, смеялась, вставала и снова пробовала.

Моё сердце дрогнуло. Стукнулось в рёбра, будто шепча «это она, подойди!». И я подошёл. С совершенно идиотской улыбкой и не менее идиотским замечанием, что у Миланы хромает баланс.

— А у вас хромает чувство такта, — съязвила по-доброму моя будущая жена.

В тот день я впервые её поцеловал, когда проводил до гостевого домика. Это был невероятный на вкус поцелуй. Такой же крышесносный и захватывающий дух, как прыжок с моста над рекой Сыдухэ в Китае. Знаю, с чем сравнить, ведь до встречи с Миланой только вернулся из рейса, где и совершил свой лучший в жизни прыжок с высоты.

И роман с Миланой напоминал охренительные американские горки, где пиком был жаркий, почти животный секс, а падение – тихой уютной беседой за бокалом вина в объятиях друг друга.

— Вам больно? — вопрос Алёны выдёргивает меня из воспоминаний в убогую реальность.

Открываю глаза и залипаю на бежевую гладь натяжного потолка, собираясь с мыслями. В носу щекочет слегка приторный запах массажного масла.

— Что? — спрашиваю машинально.

— Вы так застонали... я слишком сильно надавила?

Скорее, я сам надавил туда, куда не следовало. Больно было чертовски, но не физически. Каждое из воспоминаний разрывало меня на части, потому что я ни дня, ни одной грёбаной секунды не прожил в этих воспоминаниях впустую. А теперь я мог раздавать своё время грузовыми контейнерами. Оно стало бесполезным.

Соображаю, что Алёна всё-таки про массаж.

— Нет, не больно.

— Я почти закончила. Хотите чаю?

— Алён, я сдохнуть хочу, — усмехаюсь, наблюдая за лицом девчонки, которое по-прежнему мрачнеет от подобных моих заявлений, будто я что-то новое сказал.

М-да, чувство юмора у меня в последнее время ни к чёрту.

— Если вы сдохните, как же вы за штурвал вернётесь? — Алёна быстро ориентируется, и на вишнёвых губах у неё снова расцветает улыбка. — Я слышала, что мёртвых пилотов на работу не берут.

— А ты много пилотов знаешь? — парирую я тоже с улыбкой.

— Только одного. Но он почему-то забыл, что любит летать, и не хочет стараться.

Да ну твою ж мать.

Прежде чем успеваю открыть рот и съязвить по-чёрному, Алёна хлопает меня по плечу, воскликнув:

— Готово! Сейчас я выберу для вас какую-нибудь парадную рубашку, и пойдём гулять!

Снова это её дурацкое «пойдём» заставляет меня скрипнуть зубами. Понимаю, что она не специально, просто по привычке. Но ничего не могу с собой поделать.

Ещё и рубашку захотела напялить на меня. Один раз уже попробовала. Наверное, пару дней назад. Притащилась ко мне с одной и говорит такая: «А давайте мы вас сфотографируем?». На вопрос «нахуя» она выдала:

— Я тут нашла сообщество. Как группа поддержки. Чтобы туда вступить, нужно заполнить анкету, и...

— Алёна, ты офигела? — я в шутку тыкнул этой рубашкой ей в нос. — Какая группа поддержки? Я тебе что, чирлидерша? Помпоны там тоже выдают?

— Да почему помпоны, — растерялась она, вытирая пальцами смазанную помаду. — Там люди рассказывают о своей жизни, делятся советами и подбадривают...

— Мне хватает одной занозы в заднице, — рассмеялся я, но красноречивым взглядом дал понять, что больше не намерен продолжать разговор.

Алёна явно не собиралась успокаиваться. Каждый день нахваливала эту группу поддержки. Интересно, чего добивалась? Типа я такой скажу: «Эгей, Алёнка, давай! Вези меня к другим инвалидам!». Господи... ну какого хера ты не угробил мой самолёт, например, в Альпах?

Тут же даю себе мысленного леща. Образ моего второго пилота живо воскресает в памяти и с укором говорит: «Ты чего, шеф? Я напрасно тебе шанс подарил?».

Да какой шанс, Лис... Сам захотел бы жизни такой?

«Захотел бы. А чего б не пожить, Максим Андреевич?» — улыбается в моих фантазиях Елисей.

Совсем ещё мальчишка. Только двадцать четыре стукнуло. Когда стало понятно, что самолёт не спасти, и надо садиться на воду, я велел ему идти в хвостовую часть. По той траектории, что мы пикировали, хвост должен был пострадать меньше всего. Лис сделался серьёзным, как никогда.

— Я останусь с вами, Максим Андреевич, — заявил мне решительно.

У меня не было времени на препирательства. Я пытался уменьшить крен на нос, чтобы мы не разбились о воду. Лис вышел из кабины за спасательными жилетами, а когда вернулся, я приказал ему рассчитать и сообщить примерные координаты места приводнения спасателям. Пока я боролся с креном, Лис передавал сообщения земле.

— Смотри на прибор! Когда достигнем высоты принятия решения, убирай закрылки! — рявкнул я.

— Принял! — Лис занёс палец над кнопкой, дожидаясь момента.

В это мгновение мне пришло в голову, что сейчас самое время написать жене. Сказать напоследок, как сильно её люблю. Пять слов – всё, на что хватило драгоценных секунд. Но я верил, что эти слова не дадут Милане разрушить себя после моей гибели. Так я тогда считал.

— Сбрасываю скорость. Иду на первый круг, — бормотал я скорее для речевого самописца. Чтобы те, кто его прослушал, знали: я сделал всё, что мог.

Я отчаянно старался не думать о панике, царившей в пассажирском отсеке. Не вслушиваться в крики и молитвы.

— Скорость близка к критической, — сказал Лис, сверяясь с показателями.

— Поднимаю нос.

— Максим Андреевич, наденьте жилет, — Лис протянул его мне.

И я надел. Без задней мысли. Тогда я ещё не знал, что жилет был только один. Один, сука, жилет. Со слов Кати, выжившей стюардессы, когда Лис ходил за ними в служебное помещение, он отдал свой жилет маленькой девочке, сидящей на первом ряду от кабины пилотов. Заставил её надеть два. Девочка выжила, жилеты смягчили удар.

«А вы бы не надели жилет, если бы знали, что он один», — воскресает задорный голос Лиса. Как наяву вижу его открытую улыбку и смеющиеся карие глаза.

Ох, Лис...

— Ну что, готовы показаться людям, Максим Андреевич? — Алёна вновь вырывает меня в реальность своим весёлым щебетанием.

Твою мать. Уже никогда не буду готов, но раз уж обещал...