Глава 8. И чё?

Рус

Боковым зрением замечаю, что Агата изучает меня взволнованным взглядом, пока я выезжаю со двора Рифмы. Она смотрит на меня в упор и не моргает. Ждёт пояснений тому, что случилось?

— Пристегнись, — бросаю, не глядя на неё.

— Я немного слышала ваш разговор с Грехом, — начинает она осторожно, потянув ремень безопасности. — Получается, они со Стеф раньше встречались?

— Подслушивать некрасиво, — отвечаю ворчливой отцовской интонацией и сразу же мысленно даю себе подзатыльник. Агате хватает одного папаши с нравоучениями. Выдохнув, добавляю: — Видимо, встречались.

— Почему она убежала?

— Агат, откуда я знаю?

— Так, позвони ей! — сестра подсовывает мне мой телефон под нос.

— По-моему, это не твоё дело. Как считаешь? — всё-таки поворачиваюсь к ней лицом и улыбаюсь. Агата только фыркает, однако кладёт телефон обратно в отверстие в бардачке между сидениями.

— Мне не понравилось, что сказал о ней Грех. Вдруг она правда… — Агата крутит ладонью, пытаясь подобрать слова. — Ну, знаешь… разобьёт тебе сердце.

Не могу сдержать хохот, на что сестра снова фыркает и обиженно складывает руки на груди. Я выруливаю на главную дорогу, встраиваясь в плотный поток машин.

— С чего ты взяла, что Грех говорит правду?

— Он же твой лучший друг! Зачем ему врать тебе? — Агата поджимает губы. — Хотя Стеф мне понравилась. Не очень она похожа на ту, про какую говорил Грех… Не знаю, Рус.

Вот и я не знал. Но одно знал точно: реакция Рифмы на Греха — это что-то ненормальное. Я бы понял неловкость, смущение или бурные восклицания в духе «козёл!» и «стерва!». Но, твою мать, нет. Рифма бежала так, будто столкнулась лицом к лицу с персональным кошмаром. А Грех пялился на неё… плотоядно, что ли.

Проехав светофор, беру телефон и нахожу номер Рифмы. Агата наблюдает за мной краем глаза, притопывая ногой в такт тихой музыке из колонок. Рифма отвечает не сразу, я уже думал не возьмёт.

— Руслан, — она произносит моё имя надломленным голосом. — Прости меня…

— Даже не начинай, — перебиваю я. Интуиция подсказывает, что Рифма хочет запеть старую песню «не звони больше». — Что случилось? Ты знаешь Греха?

— Мы… недолго встречались больше года назад, — она всхлипывает. Слышу, как шумит вода. — Я не хочу это вспоминать.

— Он тебя обидел?

— Пожалуйста… Мы с тобой слишком…

— Стеф! — шиплю в трубку, понимая, что она вот-вот скажет «давай всё забудем». Сердце отчего-то ускоряет бег. — Прошу. Я должен отвезти Агату домой и съездить кое-куда, но можно мне заехать позже? Поговори со мной.

— Это… плохая идея, — всхлипы Рифмы переходят в плач. — Мне завтра на работу. Уже очень поздно…

— Я не отниму много времени. Раз этим вечером ты дала мне шанс, Рифма, так будь добра — держись до конца.

Она судорожно вздыхает, гремит чем-то в динамик. Звук напоминает удар душевой лейки о ванную. Тихо, слово переступая через себя, говорит:

— Хорошо.

— Скоро буду, — коротко отвечаю и сбрасываю звонок.

Агата печально заглядывает мне в глаза, но я утыкаюсь в дорогу и делаю музыку погромче, давая понять, что не в настроении разговаривать. Она не настаивает.

К дому мы подъезжаем, когда на часах высвечивается пятнадцать минут одиннадцатого. Охрана запускает мою машину, и я паркуюсь между отцовским Лексусом и Оксаниной Инфинити напротив укрытого на зиму фонтана. В окне отцовского кабинета на первом этаже мелькает силуэт, затем зажигается свет над входной дверью.

Агата первая заходит в дом, я следом. С порога ловлю хмурый взгляд отца.

— Ты опоздал.

— И тебе привет, — усмехаюсь я и киваю Агате, которая топчется рядом с ним, ожидая родительских объятий: — Я на связи.

Уже собираюсь выйти, как по лестнице со второго этажа спускается Оксана. В руках у неё небольшая коробка, в которой что-то позвякивает. Она с цветущей улыбкой ставит её на комод в прихожей, затем притягивает Агату в объятия и целует в лоб. Агата кривляется, отпихивая «мачеху», но Оксана притворяется, что ничего не заметила.

— Милый, я всё приготовила, — она с грацией кошки фланирует к отцу и обнимает его за шею. — Скажешь утром Инне, чтобы отнесла старые вещи в гараж?

Агата с любопытством приоткрывает коробку. По искрящимся глазам Оксаны и тому, что она не возражает Агате, догадываюсь, что в коробке не просто старые вещи. Агата подтверждает это визгом:

— Пап, это же мамины вещи! Мамины фотографии! — сестра разворачивается к отцу с расширенными от ужаса глазами и нацеливает на Оксану указательный палец. — Ты что, разрешил ей их выбросить?!

— Не выбросить, — спокойно поправляет отец. — Оксана просто предложила отнести вещи в гараж, чтобы…

— Папа! — Агата топает ногой и со слезами хватает коробку. — Скажи ей! Пусть она не смеет их трогать!

Агата вместе с коробкой уносится на второй этаж. Оксана переводит на меня фальшиво-беспокоящийся взгляд, и тут я вскипаю. С какого хера она решила, что имеет право распоряжаться вещами матери? С какого хера отец ей позволяет это делать?

— Сука, — рычу ей, а Оксана невинно поджимает губы.

— Следи за языком! — ощетинивается отец.

— Пошёл ты.

Выхожу из дома. Он за каким-то хером идёт за мной, останавливает меня за плечо и разворачивает лицом к себе. Поднимаю бровь, ожидая от него порцию дерьма, но во взгляде его воспалённых серых глаз только усталость. Он проводит пальцами по отросшей щетине с проседью и качает головой.

— Слушай, эти вещи…

— Не оправдывайся. Тошно, — отмахиваюсь я, однако отец не позволяет мне уйти.

— Куда ты собрался? Опять к своим уголовникам?

— О как, — у меня не получается задавить саркастичную ухмылку. — Поздновато ты решил поиграть в заботливого родителя.

— Однажды ты перейдёшь черту, и тогда я ничем не смогу тебе помочь. Не понимаешь? — отец снова проводит пальцами по щетине. — Хватит. Успокойся.

— Всё сказал?

Моя ухмылка, наверное, превращается в кривой оскал. Я делаю шаг к отцу, пытаясь сдерживать тьму внутри себя. Он выдерживает мой взгляд, не отводит глаз, но на лице ещё отчётливее проступает усталость. Морщины на его лбу собираются в глубокие борозды.

— Пять лет прошло, Руслан, — ровно говорит отец. — Пять. Чёртовых. Лет. Я пытался дать тебе работу, но ты поддался дурному влиянию Ильи. Предлагал купить отдельную квартиру, но ты специально решил остаться.

— Тебе некомфортно, пап? — спрашиваю я с деланной заботой.

— Я понял, чего ты добиваешься. И не отказываюсь от своей вины в том, что между нами произошло, — отец убирает руки в карманы брюк и выдыхает пар. — Но я правда не знаю, что ещё могу для тебя сделать. Я устал вытаскивать тебя из передряг.

Наверное, надо радоваться. Я победил, а он сдался. Признался, что его гложет то, что он со мной сделал. Но только никакого катарсиса я не испытал. Зато подумал, что могу использовать момент.

— Хочешь, я уеду? — холодно спрашиваю, нацепив маску безразличия. — Заживёшь, как тебе в кайф, и я больше не позвоню.

— Я тебе не об этом… — начинает отец, но я прерываю.

— Хочешь или нет? — он не отвечает, явно не позволяя себе сказать мне в лицо «да, твою мать, хочу». Усмехнувшись, продолжаю: — Я уеду, но у меня есть условие. Откажешься, и я продолжу делать всё, чтобы твоя жизнь напоминала пиздец.

— Какое условие? — устало уточняет отец.

— Переведи Агату в старую школу. Пусть живёт дома, с тобой.

— У меня нет столько свободного времени, чтобы…

— Чтобы что? Дочерью заниматься? Ой, закрой свой… — проглатываю очередное ругательство, прикусив щеку изнутри до крови. Медленно выдыхаю. — Просто найми ещё одну няньку. Разве это проблема?

Отец пожимает плечами.

— Не проблема, но в чём смысл?

— Смысл в том, чтобы Агата жила дома, а не в сраной общаге. Чтобы видела отца не только по выходным. Чтобы ты, блядь, вспомнил, что помимо суки в твоей койке есть ещё кое-что важное, — выплёвываю ему в лицо каждое слово, наблюдая, как отцовское выражение лица меняется с бесстрастного на болезненно-жалкое.

— Хорошо, — он кивает, доставая из кармана брюк телефон. При мне звонит директору школы. — Доброй ночи, Алексей Иванович. Извиняюсь за поздний звонок. Нет, с Агатой всё в порядке. Подготовьте на завтра её документы, я забираю дочь в другую школу.

Отец кратко отвечает на вопросы директора и, закончив звонок, поднимает на меня глаза. Я лишь киваю ему и говорю:

— Вещи матери не трогай. Не делай Агате больно.

— Я скажу Оксане, чтобы…

— И я буду забирать Агату. Всегда, когда она захочет.

Он шумно вдыхает морозный воздух и тихо спрашивает:

— Куда? У тебя нет ни жилья, ни…

— Не твоё дело, — уже в который раз перебиваю его я и ухожу к машине, бросив на ходу: — За своими вещами заеду завтра.

Агата придёт в восторг, когда узнает, что переходит обратно в старую школу. Эта мысль грела меня и не позволяла проваливаться куда-то в тёмную яму жалости к себе.

Это же я победил. Я добился, чего хотел. Отец в лицо сказал мне, что виноват.

Но в тёмную яму будто набрасывали сверху земли, и я отчётливо понял, что яма — это могила. Холодная, сырая, червивая могила, в которой я хоронил не только себя, но и всё, что когда-то связывало меня с отцом.

В каком-то оцепенении доезжаю до Губернского микрорайона, поглядывая на навигатор с адресом, присланным Грехом. На часах без пяти одиннадцать. Хоть здесь, твою мать, не опоздал. Сворачиваю во дворы и паркуюсь неподалёку от детской площадки.

Напротив, возле парапета круглосуточного продуктового магазина, стоит машина Клыка. Пацаны подпирают её задницами и дымят, как паровозы. Я тоже закуриваю, подходя к ним. Грех с довольной рожей тянет мне кулак.

— Молоток, Святой. Всегда говорил, что ты человек слова.

— Ага, — небрежно отбиваю его кулак. — Ну, чё? Где ваш мудак?

— Спрятался в домике, — зло буркает Док, подбородком указав на многоэтажку. — Вот совещаемся, как его достать.

— И какие идеи?

Грех шкодливо склоняет голову набок и сильно толкает Шустрого в бок. Тот, охнув, прячет глаза, и я понимаю, что до моего приезда он как-то накосячил.

— Молодёжь предлагает пасти бычка. Типа мы пастухи, Святой, — оттолкнувшись от машины, Грех подходит ко мне. — А что предложил бы старшо́й? Старшо́й уже не пастух, он охотник.

Грех тыкает пальцем мне в грудь с таким видом, словно я избранный. Очевидно, сегодня так и есть. Я легко считываю это в его поведении. Он хочет, чтобы я проявил инициативу и доказал, что не зря «ем его хлеб». Грех хочет жести. И он взглядом указывает цель — чёрный Фольксваген Тигуан, припаркованный у ближайшего подъезда.

После разговора с отцом все чувства притупились, сдохли в агонии на задворках сознания. Мне было плевать настолько, что, если бы Грех заявил «мы грабим банк», я бы сказал «похер, и чё?». А разбить чью-то тачку тем более не проблема.

Без слов я возвращаюсь к своей машине и открываю багажник под заливистый смех Греха, слегка отдающий безумием. Когда он входил в раж, то напоминал психопата-Джокера, чем до усрачки пугал пацанов помладше.

Беру лом, маску с нарисованными клыками и змеиным языком, и так же невозмутимо иду к Тигуану. Грех направляется за мной, прихватив из машины Клыка биту и продолжая хохотать. Он надевает маску с широкой улыбкой белых зубов, но тут же приспускает её на подбородок, затем даёт отмашку пацанам набрать номер владельца Тигуана. С разбегу запрыгивает на его капот и, сунув в зубы сигарету, расставляет руки, точно артист на сцене, а Тигуан уже надрывается от воя сигнализации.

— Запоминай, Шустрый, — в тоне Греха плохо скрытая угроза, приправленная наигранной весёлостью. — Мы, мать твою, не пастухи. Ещё раз услышу подобный вяк, и вылетишь нахер из группы.

Из окон уже выглядывают потревоженные жильцы, кто-то орёт матом, грозясь вызвать ментов. Но Грех шлёт всех подальше, тушит сигарету о крышу Тигуана и закрывает лицо маской, потом забирает у Дока мобильник.

— Белов, как слышно? — Грех перепрыгивает с капота на крышу. — Выгляни в окошко. Ты хамить и трубки бросать с кем-нибудь другим будешь, а я дважды не повторяю.

Он жестом показывает мне, чтобы я начинал. Размахнувшись, разбиваю переднюю фару, и чувствую, как тьма внутри требует продолжения. Но Грех останавливает меня ладонью.

— Что? Не слышу, брат, прости. Слишком громко, — издевается он.

Клык и Док ржут, прикрывая рожи капюшонами, а Шустрый заклеивает номера Селики чёрной изолентой. Интересно, он додумается и мою тачку прикрыть?

— Белов, не тормози, — Грех нежно проводит битой по заднему стеклу Тигуана. — Сумма у тебя есть, номер счёта тоже. Или хочешь машинку по частям собирать? Нет? Даю минуту.

Вдалеке слышится рёв полицейской сирены. И снова мне плевать, даже если сейчас нас загребут. Шустрый от Селики трусцой бежит к моему Гранду Чероки и заклеивает номера. Чтоб его, додумался!

Грех смотрит на свои наручные часы, на которых, видимо, отображается уведомление о пополнении счёта, и удовлетворённо ухмыляется.

— Молодец, Белов. С тобой приятно иметь дело, — Грех спрыгивает с Тигуана и, махнув мне, говорит: — Будь на связи, не теряйся.

— Ага, — киваю парням и, запрыгнув в свою машину, уезжаю через дворы в противоположном от них направлении.

Покружив с полчаса по городу, беру курс на дом Рифмы. Время близится к полуночи, и я боялся, что она не станет меня ждать. Для себя решил, что, если она не ответит на звонок, просто дождусь утра, подвезу её на работу, и мы поговорим. Переночую в машине, это не проблема.

Но она ответила. Сразу же. Поднявшись на её этаж, замираю перед закрытой дверью и жду, пока Рифма впустит меня. Почему-то на площадке не горит свет. Закрытая дверь и темнота заставляют моё уставшее, обожжённое обидой сознание захлёбываться в спутанных образах мысли.

И зашептала тьма, не получившая свободы: «Нахер ты припёрся? Ты ничего не можешь ей дать. Уходи. Уходи!». Мне вдруг показалось, что я весь оказался внутри черноты, и теперь не видел никаких ориентиров.

Рифма открывает дверь, и свет из её квартиры разгоняет тени по углам. Я выдыхаю. Она смотрит на меня взволнованными глазами, в которых, казалось, я видел, как клубится туман. Я что-то ей говорю. Твою мать, вообще не соображаю, что, но она почему-то тянется погладить меня по щеке. И тьма отступает совсем.

Я наклоняюсь, находя её губы. Целую их так жадно, что воздух в лёгких стремительно кончается. Рифма отвечает на поцелуй робко, напугано, и тут я чувствую на языке привкус соли.

Моя Рифма плачет.