Глава 18

***

Зараза! Зараза такая! Он всё запомнил! Это что за подвид такой, который после того, как всосал бутылку водки, запомнил всё, что ему говорили?

Злость и растерянность накрывают с такой силой, что я не сразу соображаю, что же мне делать.

— Таня, быстро вспомнила, что ты ему ещё рассказывала, кроме своего настоящего адреса! — шиплю сама на себя.

Но странный шум за дверью напрягает быстрее, чем дверь открывается снова — и в неё вваливается Царёв, неся на руках бабу!

— Это, бл*дь, что?! — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать!

— Крошка, всё потом, — отвечает Царёв и направляется к дивану, что стоит у стены. — Помоги пока.

И мне бы двинуться с места, но куда там! Вот это мне сейчас напоминает лося, которого я встретила в новогоднюю ночь на дороге, и ЭТО смотрит на меня одним целым, не заплывшим глазом, в котором слишком отчётливо мелькает презрение.

Складываю руки на груди и наблюдаю за тем, как Царёв опускает дамочку, которую притащил в дом, на диван и старается выглядеть сильным. Но, судя по её размерам — а она раза в два больше меня, что в ширину, что в высоту, — ему это геройство далось тяжело.

— Что случилось, Маш? — спрашивает Царёв, присаживаясь перед ней, и поправляет волосы, прилипшие к разбитому лицу.

Нет, я не жестокая. И я представляю, что эта Маша сейчас чувствует. Когда‑то и я была похожей красоткой. Но тогда я была смелой, отчаянной и просто не рассчитала, что учиться ездить на двухколёсном мотоцикле нужно было начинать одновременно с велосипедом. Может быть, и лицо целее было бы.

Зато на всю жизнь запомнила, что четыре колеса намного безопаснее, чем два!

Но, судя по тому, что эта Маша одета в разодранную куртку, порванные штаны и мужскую шапку, приходит понимание: её кто‑то хорошенько отмудохал.

— Нравится, Миш? — спрашивает она охрипшим голосом и даже пытается улыбнуться, но засохшая рана на губе лопается, и из неё начинает идти кровь.

Царёв бросает на меня быстрый взгляд, будто я должна всё бросить и начать помогать. Злится, вот только какого хрена?

— Кирсан умеет наказывать, — шипит она и сквозь боль добавляет: — Если бы твоя дура не сделала ничего ему, он бы меня не тронул.

В комнате повисает просто звенящая тишина. И даже то, что в кастрюле медленно млеет холодец, а на столе стоит ароматный чай, совершенно не успокаивает.

«Ты слишком мелкая, несуразная. Меня такие не возбуждают», — так же говорил Царёв?

И почему же именно сейчас я вспомнила эти слова? Может, потому что вчера он рассказывал, почему считает, что женщина должна быть сочной во всех местах? А может, потому что эта Маша — его бывшая, которая ушла к небезызвестному Кирсану, поведясь на бабки?

А может, потому что, когда он говорил о ней, в его голосе всё равно слышалась горечь. Ну куда же без этого! Задето мужское эго!

Зато Маша смотрит на меня сейчас так, будто уже прекрасно знает, что будет дальше. Да и я знаю, не дура!

— Тебе и правда нужно в больницу, Маш, — строго произносит Царёв и, ловко встав с корточек, молча идёт на улицу, даже не взглянув в мою сторону.

В воздухе прямо заискрило напряжением. И мне бы просто отвернуться и не смотреть на эту выдру, да только я их таких столько повидала за свою семейную жизнь, что отворачиваться не привыкла.

— А ты и правда мелкая, — хрипло хмыкнула Маша. — Даже жаль тебя.

— Себя пожалей, — отвечаю с улыбкой. — Не припёрлась к бывшему, чтобы найти помощь.

— Так я её и нашла, — ответила эта Маша так, будто всё происходит так, как нужно ей. — А вот тебя уже ищут. И как только ты исчезнешь, я утешу Мишу. Не переживай. Я смогу ему простить интрижку с тобой.

— Смотри не захлебнись ядом, Машенька, — говорю ровно, но вот внутри всё задрожало от её фразы, что меня уже ищут.

Дверь резко открылась, и я уже готова начать ругаться с Царёвым, что никуда он не поедет на моей машине, как он подходит к столу и ставит картонную коробку. Достаёт из неё эластичные широкие бинты, перекись и все принадлежности для обработки ран. Подходит молча к шкафу, открывает его и берёт тюбики с заживляющей мазью.

Поворачивается ко мне, и я даже представить не могу, что он видит сейчас на моём лице, но улыбается мне. А я забываю, как дышать.

— Крошка, не забудь, что я люблю побольше чесночка в холодце, — подмигивает мне и идёт к этой Маше, которая, вероятно, тоже в растерянности.

Царёв молча начинает обрабатывать ссадины и раны на лице у этой сучки, отбрасывая в сторону быстро пачкающиеся вату и бинты. Помогает так же молча снять ей куртку.

А я стою как пришибленная и не понимаю, что я должна сейчас сделать — или, может, нужно кого‑то треснуть, чтобы заговорили со мной!

— И это всё?! — не выдерживаю я, когда Царёв снова подходит к столу, забирая эластичные бинты. — Ты её даже никуда не повезёшь?

— А зачем, Танюш? — его голос спокойный, будто это не в его доме сидит избитая бывшая и злая я.

Царёв обходит стол, подходит ко мне вплотную, заставляя задрать голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Знаешь поверье, что если кошка умывается на дверь, то жди гостей? — хрипло спрашивает он и трогает кончик моего носа пальцем.

— У тебя нет кошки, Царёв, — отвечаю на автомате.

— Ну как же, — хмыкает он. — Теперь есть. Ласковая и кусачая. Полы сегодня мыла. Так что теперь ждём остальных гостей, Танюш, — Царёв улыбается, вот только почему‑то от его улыбки мне становится не по себе.

А потом он разворачивается к Маше, которая вжалась в спинку дивана и вылупила на нас единственный видящий глаз так, что тот сейчас выскочит. А ещё дышит, будто её только что гнала стая волков, а не раны обрабатывали.

— Да, Машунь? — спрашивает Царёв, но вот ответа не ждёт.