Глава 24

Просыпаюсь от того, что мне жарко. Очень жарко. И тесно. И вообще — ну что такое? Почему на мне лежит… А что, собственно, на мне лежит?

Медленно приоткрываю один глаз. Потом второй. Другими конечностями шевелить боюсь: понимаю, что это может повлечь за собой клич фазана в лесу в брачный период. Вот только что‑то мне подсказывает — у людей это не очень возбуждающе!

Медленно опускаю взгляд и замираю.

Царёв.

Он спит, уткнувшись носом мне в плечо; одной рукой обхватил поперёк туловища, вторую подсунул под мою подушку. Ноги наши переплелись так, что непонятно, где чьи. А его «третья нога» — та самая, что лежит сейчас на моём бедре и подёргивается в такт дыхания Царёва, — будто манит меня, зараза такая! Он что, всю ночь стоял? Или это просто желание в туалет?

Боже, я же даже в душ вчера не доползла. Меня просто выключило, даже когда этот медведь‑переросток сжал меня и сказал, что очень надеется… Ой, мамочки!

— Миш, — шепчу, пытаясь скинуть с себя этого громилу. — Ты… Ты вообще в курсе, что занимаешь восемьдесят процентов кровати?

И о чудо: Царёв только хмыкает, не открывая глаз, и ещё сильнее прижимает меня к себе.

— Царёв! — уже громче. — Я сейчас задохнусь!

Он наконец‑то размыкает глаза, смотрит на меня хитрым взглядом, потом переводит его вниз — на нашу спутавшуюся анатомию — и довольно выдаёт:

— А что не так?

— Всё не так! — пытаюсь высвободить руку, но тщетно; а Миша только шире улыбается от моих телодвижений. — Ты как медведь в берлоге: растянулся, прижал, обслюнявил…

— Обслюнявил? — он приподнимает бровь, перебивая меня. — Это ты про то, что я, типа, слюной на тебя накапал во сне?

— Именно! — фыркаю я. — И не «типа», а факт! У меня плечо мокрое!

Он смотрит на моё плечо, потом на меня, потом снова на плечо — и вдруг начинает ржать. Громко, от души, так, что кровать под нами подрагивает. А я смотрю на него и пытаюсь унять разгоняющееся сердце, которое готово проломить мне рёбра.

— Танюша, ты просто невероятна, крошка моя! — вытирает слезу от смеха. А потом склоняется к моему плечу и облизывает его.

И мне бы возмутиться, накричать на Царёва, а я чувствую, как у меня между ног запульсировало всё!

Миша поднимает взгляд — и его глаза уже затуманены желанием. Смотрит так, что хочется визжать и скакать от странного детского восторга. Я такое последний раз испытывала… когда мне в детстве дарили подарки под ёлкой!

— Я в туалет хочу, — дёргаю головой, сбрасывая этот морок, и начинаю быстро возиться под Царёвым, сцепив покрепче зубы, чтобы не взвыть от боли во всех мышцах.

— Эй, крошка, ты чего? — Миша, будто чувствуя, что меня кроет, прижимает ещё крепче и захватывает моё лицо рукой. — Что с глазками?

— Если ты меня сейчас не выпустишь, я обмочу кровать — и тебе будет стыдно! — шиплю на Царёва; а он только вопросительно вскидывает бровь и не двигается.

— Ты голодная, да, моя девочка? — вроде и спрашивает, но его ласковые движения на щеке рассыпают мурашки по всему телу. — Чем ты хочешь, чтобы я тебя накормил?

— Миш, ты дурак? — уже реально злюсь, вот только понять бы — на себя или на него. — Я в туалет хочу! И вообще…

Его губы накрывают мои слишком быстро. Я даже не успеваю вдохнуть. Смотрю в его прикрытые веки ровно до того момента, пока он не углубляет поцелуй. Он будто съедает меня, не давая мне возможности даже на малейшее сопротивление.

Он ничего особо не делает — просто находится везде. Его так много, что я снова начинаю задыхаться, потому что просто не могу дышать спокойно. Мне не хватает лёгких, чтобы полноценно вдохнуть.

Миша отрывается от моих губ так же резко, как и заткнул меня. Заглядывает в глаза и довольно кивает каким‑то своим мыслям. Ловко встаёт с кровати и протягивает мне руку.

— Давай, крошка, я тебя не только видел всю — я ещё и на вкус могу тебя узнать из миллиона, — подмигивает он. — Так что можно не стесняться.

— Царёв, комплименты — это не твоё, — фыркаю я и, скинув одеяло, встаю с кровати, отталкивая его руку.

— Вот же, — рычит Миша и снова прижимает меня к себе спиной к мощной груди — только теперь стоя. — Женщина, ты когда‑нибудь бываешь послушной? — шепчет он мне на ухо и прикусывает мочку.

— Это неинтересно, Царёв, — отвечаю я и вздрагиваю от каждого его движения. — И, Миш, я правда хочу в туалет. Пусти ты уже.

— И почему у меня чувство, что если я тебя отпущу, то не поймаю больше? — снова вопрос от Царёва; а я только губу закусываю.

Потому что в моих планах всё же — явиться туда, где я жила последние годы, и решить все вопросы с наследством. Но только одной!

— Ты меня накормить обещал, — говорю совершенно другое — не то, что ждёт Царёв; и он это понимает.

— Всё, что захочешь, крошка, — отвечает Миша и отпускает. — Беги в туалет, а то я сейчас продолжу твоё полное удовлетворение.

Фыркаю, но сбегаю.

Мне нужно пространство! И без Царёва! Мне нужно…

Я не знаю, что мне нужно, но точно — чтобы моё сердце перестало так бешено стучать! Я ведь обычная женщина, которая отбивалась от ухаживаний дебилов. Вышла замуж за приличного бандюка, которого спасла, — а ведь могла бы и просто бросить. Чуть не отбила яйца его злопамятному мудаку‑братцу. Даже умудрилась сделать так, что меня уважали в приличном обществе. Но сейчас…

Быстро сделав все свои дела, перебежала в ванную. Закрыла дверь, влезла под душ — и сегодня обрадовалась, что сначала полилась холодная вода. Мне нужно прийти в себя! Нужно понять, что делать. И как заставить себя уехать отсюда.

А ещё — что мне делать с тем, что этот идиот кончал в меня всю ночь? Хотя… У меня же только закончились месячные. Не беременеют в такой период, правда же?

Вымылась, заставила себя успокоиться. Вышла из душа и застыла у зеркала, рассматривая себя. Волосы мокрые, по лицу стекают капельки воды, а глаза горят. На шее, ключице, руках, груди — везде, где видно, следы от поцелуев и пальцев Царёва.

— Вот же идиот! — шиплю сама себе. — Всю пометил!

Смотрю на стакан с зубной пастой и щёткой, фыркаю своим мыслям о гигиене и, взяв одну‑единственную щётку, выдавливаю на неё пасту.

Он у меня во рту оставил всех своих тараканов — так что зубная щётка это самое меньшее, что у меня может побывать внутри.

Выхожу из ванной, замотанная в полотенце, — и мой нос сразу улавливает божественный запах еды. Нужно бы одеться, но я иду туда, где пахнет!

Захожу на кухню и смотрю на то, как Царёв — в одних спортивных штанах и босой — стоит у плиты и жарит яичницу. В кастрюле что‑то кипит. Подхожу чуть ближе и замечаю на столе пельмени.

— Яйца и пельмени на завтрак, серьёзно? — хмыкаю я; и тут мой живот издаёт самый душераздирающий звук.

Миша довольно хмыкает и смотрит на меня из‑за плеча.

— Садись за стол, крошка. И я жду подробный рассказ, — добавляет он и снова разворачивается к плите.

— Миша, — начинаю говорить, чувствуя, как вся лёгкость снова улетучивается. — Слушай, ну переспали. Спустили пар. Давай теперь каждый сам решит…

Но договорить не получается. Поднимаю взгляд на Царёва, который разворачивается ко мне с тарелкой в руках и подходит к столу.

Вот только каждое движение, взгляд, да даже дыхание… Всё напрягает. Он рот не открыл, а по нему видно, что этот таёжный дикарь хрен меня отпустит!

И что мне с ним делать?