Глава 7

***

— Ты что, спортсмен? — спрашиваю первое, что пришло на ум, лишь бы не чувствовать себя… вот так странно!

— С чего вывод? — хриплый голос Мишани что‑то заставляет вибрировать внутри меня.

Хотя я могу ошибаться, и это просто выходит адреналин из организма.

Отрываю чистый кусочек ватки, обильно смачиваю его в перекиси и прикладываю к ране на голове Царёва.

— Блин, ну больно же! — стонет он. — Что за женщина? Где твоя нежность, ласка, сострадание?

— Всё пало смертью храбрых, как и моя лобовуха, — огрызаюсь в ответ, но из последних сил сдерживаю себя, чтобы не придавить рану.

Синяк будет большой, да и шишка уже надулась. Радует только то, что кровь вышла, а не собралась под кожей.

«Боже, Таня, о чём ты думаешь?! Тебя чуть не пристрелили. Ты решила вспомнить бурную молодость. Волк ходит где‑то вокруг избы. Машина разбита. Снег не перестаёт, а только усиливается, будто специально замуровывая меня с этим медведем таёжным. А я переживаю о том, что здесь синяк не такой большой и рана перестала кровоточить?!»

Царёв снова шипит, когда я беру в руки бинт и заживляющую мазь и от души прижимаю к ране, стараясь пальцами стянуть разорванные края. Отрываю бумажку от пластыря, который нашла в аптечке, и приклеиваю с одной стороны. Повторяю все манипуляции с другой, а память, как подлая подружка, сразу же подкидывает мне воспоминания, в которых я вот так же точно обрабатывала рассечённую бровь своего покойного Севки.

Я, мелкая и невзрачная, дедушкиным ружьём в старом гараже отогнала троих уродов, которые уже били Севку ногами. Жаль, конечно, что у него там были холостые патроны. Но сработало!

А ещё отдача, которая выбила мне плечо! Но поняла я это только когда привела в себя Севу и обработала его синюю морду. Он ушёл, держась за рёбра, а через неделю приехал к нам домой, в съёмную квартиру, и предложил стать женой.

— Так с чего вывод, что я спортсмен? — голос Царёва прозвучал чуть ниже, но я чётко уловила изменение его настроения.

— По башке получил, но сознание не потерял, — начинаю перечислять и отхожу от него на безопасное для себя расстояние, начинаю убирать грязную вату. — Даже по яйцам получив, на колени не встал. А я так ждала, — закатываю глаза, снова входя в образ наглой и беспринципной стервы.

Сейчас это моё лучшее оружие, чтобы не слететь с катушек. Слишком много произошло за последнее время — того, что вспоминать бы никогда не хотелось.

— Ну, мои яйца видали и не такое, — хмыкает Царёв и снова откидывается, садясь в расслабленную позу и расставляя ноги — нужно сказать, мощные. «Или я уже об этом думала?» — А спорт мой — это брёвна таскать да контролировать процесс распила доски.

— Ну, могла бы догадаться, — фыркаю я и осматриваюсь вокруг.

Сгребаю в ладони всё, что израсходовано, и иду искать мусорное ведро — ну или хоть что‑то, отдалённо напоминающее то, куда можно всю эту гадость скинуть.

А ещё мне срочно нужно либо повысить градус в организме, либо уйти куда‑нибудь, чтобы не видеть, не нюхать и не чувствовать этого Мишку царской наружности.

— Слушай, крошка‑матрёшка, я начинаю волноваться за себя и свой дом, — в голосе Царёва слышится улыбка, но я стараюсь не смотреть на него. — И ты даже не спросишь, почему?

— Зачем спрашивать, если ты сам ответишь, — фыркаю и понимаю, что здесь нет ничего, что я ищу!

— Сначала издавала странные звуки своим дерзким ротиком, а теперь кругами пошла по дому, да ещё и с моей кровью в руках, — уже в открытую насмехается этот идиот. — Ты, случайно, не ведьма?

Резко оборачиваюсь на слова этого засранца и жалею, что взглядом нельзя убить! Хотя я бы сначала его раздела. Оценила бы по достоинству каждую часть тела, а потом, так уж и быть, казнила!

Я успеваю только рот открыть, как на улице раздаётся взрыв — довольно мощный, но по звуку понимаю, что где‑то в отдалении!

Царёв подскакивает со своего стула, будто не у него башка пробита, и быстро бежит на улицу.

Приходится всё стряхнуть с рук обратно на стол и идти за Мишей. Немного нервно и страшно от того, что от этого звука по коже пробежал противный озноб.

Царёв замер на крыльце и уставился в сторону, где над лесом поднимаются клубы чёрного дыма.

— Сука! Падла! — матерится Царёв, ловко сбегает по ступенькам, несётся вниз, а потом сворачивает за дом.

А я смотрю на чёрные клубы дыма и обхватываю себя за плечи. Снег вроде начал стихать, а вот мороз, наоборот, крепчать. Громкий грохот, звук запустившегося двигателя — и над моей головой загорается лампочка.

— А вот и свет, — хмыкаю, но что‑то мне не весело.

— Генератор я запустил. Бензина хватит, пока я вернусь. Иди в дом и… сделай что‑то бабское! — машет в мою сторону, будто я назойливая муха и рот не закрываю.

— Царёв, а ты случайно не глухой? — спрашиваю довольно спокойно, хотя очень жалею, что этот мужлан спрятал биту, когда искал аптечку.

— Продолжай, — рычит он, а я на каком‑то уровне улавливаю, что он сейчас злится — и очень сильно.

— Ушла! — рявкаю в ответ и возвращаюсь в дом.

Сажусь на стул, и следующие десять минут наблюдаю, как Царёв носится по дому, надевая куртку, валенки, вторые тёплые штаны, балаклаву. Берёт лопату, ружьё и даже огнетушители!

Всё это происходит молча и с чётко поставленными движениями. А через пятнадцать минут я даже перестаю слышать звук работающего двигателя снегохода, на который Царёв запрыгнул и укатил в закат — буквально!

На потолке еле слышно гудит лампочка. Вот только она не греет. А я начинаю слишком явно ощущать холод — и голод.

— Ну что, Таня, как тебе перспектива остаться на ночь в доме, который и не твой‑то? — спрашиваю сама у себя, обхватывая плечи и растирая их быстро. — Да нормально, чего уж! Шовинист, неблагодарная скотина, медведь неотёсанный. Одним словом — Царёв!

Хихикаю сама над своими мыслями и жду, что из‑за угла выйдет бабуля или мама и скажет, что это уже клиника, Танька. Разговаривать сама с собой — невоспитанно!

— А ещё я точно околею, если буду ждать этого лесного рейнджера, — добавляю и поднимаюсь со своего места.

Снова обхожу дом и стараюсь понять, где же взять хоть что‑то, что можно положить в печку и разжечь.

Когда‑то ж дедушка учил меня этому нехитрому делу! А я только плевалась и говорила, что я… да я… да вообще никогда в жизни не буду жить в деревне!

Открываю дверцу печки — и тихое счастье разливается в груди. Там уже всё готово. Нужно только спички…

— Да‑а‑а‑а, — тяну я и тяжело вздыхаю. — Чувствую, я быстрее согреюсь без огня, пока буду в этой медвежьей берлоге искать всё.

Но через десять минут я всё же нахожу спички и даже успеваю найти, где лежат дрова. А ещё через час в доме становится не просто тепло, а по‑настоящему… как дома.

Я даже умудряюсь пожарить картошку, которая не израсходовалась из лукошка. Но когда за окном стемнело, а Царёв так и не вернулся, я поняла, что день испорчен окончательно.

— И не буду я волноваться за этого медведя! — фыркаю я и иду на второй этаж.

О том, что не прочь помыться, я вспоминаю, когда забираюсь в постельку. Но сил нет ни на что. Руки вымыты, лицо тоже. Рабочая зона утратила свою привлекательность, так что можно не переживать, что её кто‑то захочет.

Но я совсем не ожидала того, что проснусь из‑за того, что чья‑то лапа со знанием дела будет сжимать мои сиськи и прижимать к горячей груди.

— Не мешает? — спрашиваю я севшим ото сна голосом, когда понимаю, что эта рука нашла себе удобную позицию и замерла — у меня под кофтой!

— Маловаты будут, но сойдёт, — слышу хриплое в затылок и тяжёлый вздох, а перед глазами уже вижу чёрное надгробье и себя рядом с ним — в широкополой шляпке с вуалью, а за поясом торчит бита!