Глава 6

***

Смотрю на это чудо природы, а в мыслях одно‑единственное сравнение: выкидыш КАМАЗа, мать твою! Да ещё и травмоопасный!

Хотя так принято называть «акушки», которые гоняют по улицам наших посёлков и городка — в особенности летом. Хотя зимой тоже есть те, кто умудряется проехаться на этом прекрасном произведении отечественного автопрома. А если где застрянешь, главное — поймать прохожего, с которым за крылья приподнимешь эту красоту и поставишь в колею.

Но «акушки» страшненькие, а вот эта… снегурка — довольно хорошенькая. Даже очень! Главное, чтобы рот не открывала, да просто глазками хлопала.

Мама, прости, и, надеюсь, ты никогда не узнаешь, как твой сын мысленно называет белокурое недоразумение, которое не понимает, что я могу её раздавить одной рукой! Сейчас только подышу немного, чтобы унять колокольный звон в ушах, и вот точно займусь… раздавлением!

Но, судя по тому, что льётся из этого прекрасного ротика, который я с каждой секундой всё сильнее хочу заткнуть своей «пукалкой», у этой прелестницы явно с повышением градуса отшибло инстинкт самосохранения! Хотя и «друг мой сердешный» сейчас явно в шоке от происходящего! От такого несуразного создания ещё не отгребал никогда! Но, может, это всё адреналин?

Я, когда подхватил эту задиру на руки — точнее, под руку — и потащил на улицу с чётким пониманием, что выброшу её в снег, пусть протрезвеет, явно где‑то просчитался!

Чем ниже по ступенькам спускался, тем чётче понимал, что хочу наказать эту мелочь! И в этом контексте слово «наказать» принимало возрастную пометку «двадцать один плюс»! Я даже позы увидел, в каких это буду делать и на каких поверхностях!

Но стоило мне открыть дверь и выйти на крыльцо, как возле него уже сидел Серый. Волчара явно понял меня, когда мы виделись на пути домой, и пришёл за провизией. Но это знаю я, а вот Снегурка, оказывается, довольно ловкая — и через мгновение уже висела на мне, как мартышка. И мне бы сказать спасибо волчаре, да только Кирсан, сука, всю малину перегадил!

В башке что‑то свернуло не туда ещё в момент, когда я, вместо того чтобы сразу идти и пристрелить Кирсана и его братков, потащил эту Снегурку в дом и сказал спрятаться! Вот, ей‑богу, не планировал я никаких баб себе на Новый год! Да и не люблю я тощих!

Женщина должна быть сочной, круглой во всех нужных местах, мягкой. Чтобы руки трогали и утопали в молочной коже и женском сладком аромате!

А эта… тощее недоразумение! Ни жопы, ни сисек… Хотя, судя по тому, что я наблюдал, когда она шумно пыхтела, глядя в документы, подтверждающие, что дом мой, сиськи там точно есть! Но в мою руку нужно две сразу всунуть, чтобы ощутить их!

А вот удар у этого недоразумения поставлен хорошо! Расшибить стекло с одной подачи — нужно уметь!

— Что ты смотришь на меня, гиббон траншейный? — выкрикивает вообще непонятные слова эта пигалица и размахивает руками, в которых продолжает сжимать биту. — Тебе ружьё для чего? Только в жопу девочкам тыкать?

— Гиббоны здесь не водятся, недоразумение, — рычу сквозь зубы и чувствую, как боль медленно отступает.

— У тебя сейчас заведутся! Гарантирую! — шипит Танюша и снова замахивается битой.

Проверять, что она хочет сделать дальше, не позволяет мой собственный инстинкт самосохранения рода Царёвых, так что мне приходится снова совершать быстрые, точные движения.

— Уймись, дура! — дёргаю её на себя и только сейчас понимаю, что она дрожит. — У тебя совсем не откладывается в башке, что девочка с мальчиком воевать не должна. Не по весовой категории!

Танюша вздёргивает свой мелкий нос, а я подвисаю. В глазах — буря, щёки красные, и непонятно — от стресса или от мороза. В волосах столько снега, что, как только в дом войдём, превратится эта дикая снегурка в мокрого барсука!

Но вот взгляд! Смотрит на меня так, будто я самый главный злодей этого дня!

— Это ты дурак, Царёв! — наконец открывается её ротик. А я‑то думал, губы смёрзлись. Наивный! — Я тебя спасала, между прочим! А ты…

— Зубы не болят? — спрашиваю совершенно не то, что хочу.

А вот на Танюшу мой вопрос действует отрезвляюще. Округляет свои глазки, смотрит на меня уже не как богатырская полужена. До полноценной не хватает килограмм пятьдесят.

— Что? Зубы тебе мои нужны? — выдыхает с шипением.

И, ловко вывернув руку, поднимает её и тычет пальчиком в рану на голове, заставляя меня снова материться!

— Ой, больно, что ли? А я думала помочь ещё раз, чтобы весь мозг не вытек!

Сжимаю зубы и понимаю, что болеть они начинают у меня. У этой крошки‑матрёшки явно всё в порядке.

Снова хватаю её поперёк и теперь уже тащу в дом!

— Пусти, зараза такая! — вопит Танюша. — Я тебя сейчас бить буду!

Встряхиваю её снова, и от неожиданности Танюша роняет биту — как раз на пороге. Писк, вой, какой‑то странный набор букв. Нужно хоть запомнить, а то вдруг она меня здесь прокляла, а я и знать не знаю. Поинтересуюсь у бабулек знакомых.

Подношу её к столу и сажаю на него, и совсем невоспитанно вклиниваюсь между тоненьких ножек!

Танюша замирает, но по глазам вижу — это секундная передышка.

— Сейчас благодарить меня будешь, бешеная, — говорю строго и так же стараюсь смотреть на это недоразумение.

— Это я тебя благодарить должна?! — писк срывается из сочных, дрожащих губ. И чего это меня потянуло в эту степь?

— А‑то! Это тебя чуть не пристрелили, дурёха! Если бы я не добежал до ружья…

— Вот именно! — её пальчик снова утыкает мне в лоб, где уже гудит от нахлынувшей боли.

— Да мать твою!

— Маму мою нечего трогать! Тебе не понравятся последствия! — огрызается Танюша, а я снова подвисаю. — Да и если бы у тебя мозги работали как нужно, ты бы не разговоры разговаривать начал с этими бандюками, а аккуратненько перестрелял бы их — и никто бы не нашёл следов!

— Ружьё — для зверья, а не для человека! — строго произношу, вспоминая слова бати, с которыми мы росли.

Этот закон в нашем доме всегда строго соблюдался. Да и сейчас мы с Володькой не отходим от этого правила.

— Мой дедушка тоже так говорил, — фыркает Танюша, вот только голос резко меняется, словно обречённостью наполняется. — Сказать, что с ним случилось?

Снег в её волосах и правда растаял, хотя дом ещё не топлёный, но вот вид у Танюши стал какой‑то… Она замолчала, опустила голову, и меня обдало запахом мёда и молока — совсем не вяжущимся с этой мелочью, но…

— Здесь сиди! — строго сказал, сбрасывая странное наваждение, что полезло в башку. — Сейчас принесу пластырь, перекись и бинт. Будешь лечить меня.

Танюша подняла на меня сощуренные глазки и слишком медленно растянула их в, я надеюсь, доброжелательной улыбке.

— Хорошо, Мишенька. Неси, — ещё и головой кивнула. — Обработаю тебя… по полной.

И почему после её слов у меня даже в заднице засвербело? Не глисты же это?