Глава 10

***

Нужно научить себя правильно формулировать запрос во Вселенную. Ну кто же первым о помощи просит слабоумие?

В глазах звёзды, а над глазами — в буквальном смысле — растёт рог! Единорожка Таня, ети вашу мать!

А ещё пребывание в этом лесу действует на меня очень плохо! Я забываю культурную речь! А это плохо. Вот что я буду делать, если мне встретится воспитанный лось или медведь?

— Да что же ты творишь, неугомонная? — ревёт раненым гиббоном Царёв и встряхивает своей тупой башкой, как бык, что между рогов получил.

Так, медведя с сохатым пока отодвигаем на задний план — тем более здесь где‑то волк ходит, а передо мной стоит мужик, который уже дважды за два дня отгрёб от меня.

— Сгинь, чудище. И у тебя что‑то горит, — киваю на печку, где от сковороды начинает подниматься уже чёрный дымок.

— Вот же… — шипит и матерится Царёв, а я снова осматриваю дверь.

Перед глазами и правда плывёт. Если отпущу ручку, в которую вцепилась, — грохнусь. Прикрываю эти самые затуманенные глаза, а через мгновение слышу грохот железа о железо, ещё набор самых лестных слов о том, что я вроде бы и мелкая, а бью как заправский мужик.

А дальше происходит то, чего я точно не ожидала и даже не планировала в ближайшем будущем. Вот вообще ни капельки!

Меня вжимают в злосчастную дверь, а руки попадают в захват лапищ Царёва. А вот вторая рука ложится мне на шею и задирает голову так, что я готова уже звёзды увидеть. Но вместо этого прекрасного зрелища вижу рожу лесного человека, у которого на лбу уже синеет пятно.

— Пусти! — дёргаюсь в его руках, но ничего не получается.

А точнее, получается, но совершенно не то, чего я ждала! Глаза Царёва темнеют так быстро, что я успеваю только заметить, как он тяжело сглатывает, а в следующий миг его зрачки уже заволокло темнотой!

А стоит мне понять, что же мне начинает так давить в живот, как по коже пробегает дрожь, рассыпаясь миллионом мурашек. Или, может, это у него здесь муравьи в доме водятся?

— Танюша, ты мне скажи, что непонятного в моих словах, что ты остаёшься? — его голос низкий, рокочущий.

И вот попой чую, что этот медведь‑переросток сейчас не играет! Не напускает на себя брутальность, а ещё…

Так, нужно быстро вспоминать весь мой словарный запас, который ещё вертится на кончике языка, но всё идёт нахрен, когда Царёв проводит большим пальцем по линии лица и кладёт его на жилку, которая бешеным кроликом пульсирует на шее.

— Доски, у которых не за что подержаться, не обладают особым интеллектом, знаешь ли, — выдаю как на духу, но так и хочется треснуть себя по пульсирующему лбу ещё раз и уточнить: «Откуда вообще эти слова взялись у меня?»

— Вот же незадача, — Царёв растягивает губы в улыбке, а я понимаю, что у меня и сердце сейчас выскочит из груди!

Да ну нет! Таня, очнись! Тебе не может нравиться этот деревенский мужик, который только и знает, что ружьё для зверья беречь да сочных баб тискать! Так же?

И чтобы понравиться, нужно как минимум что‑то испытывать к этому экземпляру! А я ничего не испытываю! Ну если не считать желание убить его довольно сильной эмоцией.

— А я как раз‑таки умею управляться с досками любой сложности, — добавляет Царёв, вырывая меня из мечущихся в панике мыслей.

— Сомневаюсь! — огрызаюсь уже больше на автомате.

Вот только Царёв слишком резко склоняет голову к моей шее, что я не могу сдержать визг. Мне страшно, но как‑то по‑странному. Я три дня назад уезжала из дома, который считала своим по‑настоящему, боясь. А здесь… От этого страха у меня приятно тянет низ живота. До щекотки!

Шумный вдох у самого уха и усмешка, которую я чувствую на губах Царёва, просто отрубает все инстинкты, которые клятвенно обещали меня защищать, пока смерть не разлучит нас!

— Ты пахнешь мёдом и молоком, — окончательно севшим голосом хрипит Царёв, и я чувствую, как его губы касаются бьющейся жилки.

— Нет! — снова взвизгиваю, но только кому это сейчас прозвучало, даже представить не могу! Вариант — пятьдесят на пятьдесят. Нас здесь только двое!

— Это ты сейчас кому сказала? — вопрос прилетает в самое ухо, а меня накрывает новой волной страха.

Я боюсь себя!

— Царёв, я же слишком буйная, тощая и вообще не в твоём вкусе, — выдаю скороговоркой. — И если ты сейчас не успокоишь свои проверочные инстинкты, то можешь быть изнасилова‑а‑ан! — последнее снова визжу, потому что этот медведь одной рукой ловко так подбрасывает меня в воздух, закидывая на плечо. — Больно! — кричу, потому что и правда приложилась рёбрами о его кости.

— Сейчас всё исправлю, крошка‑матрёшка, — довольно произносит Царёв и с рыком шлёпает меня по заднице.

— Поставь, где взял! — ору я и начинаю колотить его по спине и заднице — куда достаю.

— Всегда мечтал быть изнасилованным, — полностью игнорируя мои крики, отвечает Царёв. — Надеюсь, ты сделаешь это качественно, крошка!

И я понимаю, что мы поднимаемся по ступенькам на второй этаж.

Ну нет! Я не готова! Да и…

— У меня ноги волосатые! — ору дурниной, на что получаю громкий смех Царёва.

— Теплее будет по ночам.

— Я девственница! — кричу последнее, что приходит на ум, и, не удержавшись, всё же бью себя по лбу.

— Вдова‑девственница? Я такого ещё точно не пробовал, — всё тем же довольным тоном отвечает Царёв и заносит меня в комнату.

Он ловко спускает меня с плеча, но не даёт даже пола коснуться. Я повисаю на одной его руке, и правда как матрёшка какая‑то. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в его — только дикое, необузданное, обжигающее предвкушение. А довольная ухмылка на губах запускает у меня бешеный приступ слюноотделения.

Мы молчим, и только наше дыхание, которое смешивается где‑то на середине пути, разносится по комнате, будто подстёгивая каждого из нас!

— Я есть хочу, — шепчу еле слышно, так как слюна во рту не даёт говорить нормально. Вот‑вот и закапает изо рта!

— Я тебя сейчас накормлю, Танюша, — хмыкает Царёв, и меня срывает…