Глава 33

Остаток дня тянулся бесконечно, как густой, вязкий туман, в котором каждое движение давалось с усилием, а мысли — будто шли сквозь воду. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча, готовая пролиться в любой момент, но не решающаяся — ни словами, ни действиями. Никто не кричал, никто не задавал лишних вопросов, и всё же каждый шаг, каждый взгляд, каждый звук в этом доме казался громче обычного, будто тишина только притворялась покоем, скрывая под собой бурю.

Дейн не вернулся, и я не спрашивала о нём.

Алек, кажется, понимал, что лучше оставить меня в покое, и молча приносил еду или просто проходил мимо, не требуя внимания. Я же чувствовала, что если ещё немного побуду без дела, без цели, без точек опоры — просто распадусь на части.

Я ушла в лабораторию. В не очень стерильный, слегка пыльный и не до конца настроенный уголок этого чужого дома, который по странному совпадению оказался единственным местом, где я чувствовала себя хоть немного настоящей. Там не было эмоций. Только цифры, реакции, параметры. Что-то, что можно измерить, записать, проанализировать.

Я включила приборы, вывела на панели текущие показатели, погрузилась в сверку данных и анализ формул, следила за реакциями, искала закономерности в уже известных мне изменениях организма.

Каждое движение было автоматичным, точным, почти ритуальным. Я не думала — я действовала. Мне нужно было чувствовать, что я контролирую хоть что-то в этом новом, зыбком мире. И какое-то время мне это удавалось.

Но потом, будто по внутреннему зову, я не удержалась.

Медленно подошла к одному из терминалов, набрала код, активировала дисплей. Сердце застучало тише, но тяжелее.

На экране всплыло изображение — не резкое, ещё не полное, почти призрачное.

Два крошечных силуэта, едва намеченных форм, почти ещё не людей, но уже не просто сгустки клеток. Два существа, притаившихся в глубине меня, как тайна, которую я не могу ни забыть, ни разгадать.

Я замерла.

Смотрела, затаив дыхание, словно от одного моего движения изображение могло исчезнуть.

Они были так малы, так хрупки, так неопределённы. У них ещё не было лиц, рук, взглядов. Но внутри меня они уже существовали.

Были.

Не важно, от кого.

Не важно, как всё произошло.

Я знала одно: я их уже любила.

Тихо, почти неслышно, я подошла ближе, прижала ладонь к холодному стеклу монитора, будто могла через это прикосновение передать им часть своей заботы, тепла, силы — хоть что-то из того, чего мне самой не хватало.

— Я уже вас люблю, — выдохнула я, почти беззвучно, не столько для них, сколько для себя.

Как клятву. Как признание.

Как точку отсчёта, с которой всё остальное вдруг стало менее важным.

И пусть всё остальное рушится. Пусть никто не верит. Пусть даже я сама не знаю, кем стану завтра. Но я уже не одна. И не позволю себе забыть это.

Я не услышала шагов — он вошёл слишком тихо. Лишь лёгкий скрип двери заставил меня вздрогнуть, вынырнув из этого полусонного состояния, в котором я пребывала, глядя на экран. Я не обернулась. Только продолжала стоять, обхватив себя руками, будто хотела закрыть этот образ внутри, не дать ему рассыпаться.

Алек остановился рядом. Некоторое время он молчал, глядя на экран.

— Это… — его голос прозвучал мягко, почти благоговейно, — … настоящее чудо.

Я чуть повернула голову, уловив выражение его лица — нет ни иронии, ни настороженности. Только искреннее восхищение и что-то ещё, глубоко личное, почти святое.

— У нас на планете дети — это самое ценное, что только может быть, — сказал он после паузы, не отрывая взгляда от экранов. — Их ждут, ради них живут. Даже в семьях, где всё тяжело — ребёнок всегда выше ссор, выше политики, выше личных драм. Его появление — как знак, что жизнь продолжается. Что есть смысл.

Он усмехнулся, но в голосе была нежность.

— Когда я был маленький, старшие рассказывали, что каждый ребёнок приходит в этот мир с крошечной искоркой в сердце — частичкой неба, как они говорили. И только от взрослых зависит, погаснет она или разгорится в огонь. Это было… красиво. И страшно. Потому что, если ты взрослый, ты за неё отвечаешь.

Я посмотрела на изображение, на два почти неразличимых силуэта на экране. Мои. Такие крохотные, но уже живые. Уже — мои.

— Алек, — тихо сказала я, не поднимая взгляда, — пообещай мне кое-что.

Он повернулся ко мне всем телом, и даже не ответив, уже напрягся. Он почувствовал.

— Если я умру… — я сглотнула. — Нет, если не совсем умру… если останусь… только телом. Пустой. Если мой мозг… не выдержит, не вернётся… Если меня не будет, а они будут…

Я обернулась, ища в его взгляде не сочувствие, а понимание.

— Пообещай, что вы извлечёте их. Сохраните. Вырастите в капсулах. Дадите им шанс.

Алек вздрогнул едва заметно. Отвернулся на миг, как будто слова, которые я произнесла, были ножом по его собственным мыслям.

— Не говори так, — прошептал он. — Не сейчас. Не ты.

— А если не я — кто тогда? — Я шагнула ближе. — Я должна знать, что если всё пойдёт по худшему сценарию… они будут в безопасности. Что кто-то позаботится о моих малышах. Даст им жизнь.

— Не проси меня обещать такое, — он покачал головой. — Это значит… признать возможность, что мы тебя потеряем. Я не готов. И никто из нас не готов.

— Я не прошу. Я настаиваю, — в голосе дрожала сталь, даже если руки предательски слабели. — Это не про меня. Это про них. Про тех, кто ни в чём не виноват. Они уже здесь. Уже живут. И им нужно будет больше, чем, возможно, я смогу дать.

Алек стоял молча. Долго. И эта тишина говорила громче любых слов.

— Обещай, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он медленно кивнул. Один раз. Как удар сердца.

— Если дойдёт до этого… я сделаю всё, чтобы они выжили. Всё.

Я прикрыла глаза. Не облегчение — скорее, принятие. Мы оба знали, на что я его вынудила. И всё же… внутри что-то стало устойчивее. Тише.

— Спасибо, — сказала я, не открывая глаз.

Он не ответил. Просто остался рядом.

И это — было достаточно.