ГЛАВА 16
— Что происходит? Почему меня не пускают к дочери? — спрашиваю в который раз, глядя на Дану из-за широких спин докторов и с ужасом представляю, как же ей, малютке, сейчас страшно. — Пустите меня к ней! — чьи-то руки клещами впиваются в меня и тянут назад. — Пустите! Дана! Девочка моя! Я рядом, слышишь?!
— Варя! — кто-то сильно встряхнул меня за плечи и я вскрикнула, открывая глаза.
Перед затуманенным слезами взором возникло лицо Каина и я шумно выдохнула, понимая, что уснула сидя на диване.
— Где она? Мне нужно увидеть Дану, — попыталась встать, но Каинов удержал меня.
— Успокойся. С ней всё в порядке. Она поела и уснула. Через неделю операция, — как ножом по сердцу полоснул.
Да, я должна быть сильной и верить, но силы иссякли. Просто враз покинули меня, словно и не было долгих лет борьбы, где я день за днём просыпалась с надеждой и желанием идти вперёд.
А сейчас просто расклеилась и никак не могу прийти в себя. Словно разбилась на тысячи маленьких осколков и не получается собрать себя в кучу.
— Так скоро? Господи… — из груди вырвался стон и я буквально опешила, когда Каин прижал меня к себе.
— Тебе нужно отдохнуть. Я отвезу тебя домой.
— Нет! — оттолкнула его от себя и встала. — Не нужно обо мне заботиться, Дима. Ты не делал этого все эти годы и сейчас не нужно! Не делай вид, что мы дружная семья, счастье которой омрачила болезнь дочери! И я выйду из этой больницы только со своей девочкой! Никак по другому! И плевать мне, что сейчас ты подыхаешь от боли, потому что я живу в этом аду изо дня в день!
Толкнув Каина в грудь, направляюсь в кабинет Николая.
Спинным мозгом чувствую его тяжёлый взгляд, прожигающий до костей. И мне радостно от того, что ему сейчас хреново.
Пусть варится в этом дерьме, пусть мучается!
Он не заслужил сострадания. И никогда не увидит его в моих глазах.
А если попытается отобрать у меня дочь, я сама, своими руками засажу в его сгнившее сердце нож.
— Куда ты пошла?! — гремит позади его голос, но я сейчас в таком состоянии, что страха перед ним уже не испытываю.
Каинов настигает меня уже у двери кабинета Николая и резко разворачивает к себе.
— Что, врачишка понравился?! — его пальцы так больно впиваются в руку, что я вскрикиваю и дергаюсь, безуспешно пытаясь освободиться. — Ну-ка, тихо мне! Сейчас идёшь со мной и хватит выпендриваться, а то…
— А то что?!
— А то я тебя силой уволоку! — и не дождавшись моего ответа, тащит меня к лифту.
— Отпусти! Больно! — кричу и колочу его свободной рукой, но изверг не слышит меня. Впрочем, как всегда.
Для этой сволочи есть только он один с его прихотями. Лишь его мнение единственно верное.
— Прекратите! Отпустите её! Что здесь вообще происходит? Вы же в больнице! — из кабинета появляется Николай и несётся к нам, а я смотрю как ещё больше звереет Каин и с ужасом представляю, чем это может закончиться для Николая.
— А ты кто такой, чтобы тявкать в мою сторону? — Дима отпускает меня и поворачивается к врачу.
В его глазах сейчас отражается адский огонь и тьма преисподней. Я очень хорошо знаю этот взгляд. Знаю, что последует за ним и тело сковывает от ужаса.
— Послушайте, Дмитрий Александрович, я понимаю, что вы на взводе, но не стоит…
Договорить Николай не смог, потому как в его горло вцепились пальцы Каина. Казалось, он просто протянул руку, а доктор уже захрипел.
— Дима, нет! Отпусти! Прошу! Господи, Дима! — я болтаюсь на его руке, словно собачонка, пытаясь оторвать от Николая, но Каин уже не в себе.
Он не слышит и не видит ничего, а его лицо превратилось в маску чудовища. Рука на шее бедняги сжимается всё сильнее, а у меня уже саднит горло.
Николай пытается сопротивляться, но слабеет на глазах и лицо его приобретает алый оттенок.
— Если я ещё раз увижу тебя рядом со своей женой — вырву к хуям твой кадык! — Каинов отшвыривает от себя Николая и тот, не удержавшись, падает на пол. — Завтра у нас уже будет другой врач. А ты, если дорожишь своей работой и жизнью, не попадайся мне на глаза! — хватает меня за локоть и тащит к лифту.
— Простите! Простите, пожалуйста! — успеваю сказать Николаю прежде, чем перед носом закрываются створки лифта.
— Ещё поцелуй его на прощание, — шипит Каин, а я чувствую, как внутри всё разрывает от бешеной ярости.
— Какая же ты мразь! Ненавижу тебя, ублюдок чертов! — толкаю, бью его кулаками, но он лишь смотрит своим жутким взглядом и запускает руку в мои волосы.
— Придётся смириться!
Его губы сминают мои так больно, словно хочет меня раздавить, уничтожить. А я… Похоже, сошла с ума. Точно. Сбрендила. Потому что отвечаю ему. Отвечаю так же остервенело, кусая и раздирая его губы в кровь.
Это мало походит на поцелуй. Скорее, мы пожираем друг друга и я прихожу в себя только когда он задирает на мне кофту, и с силой сжимает грудь.
— Пусти! — резко отстраняюсь от него и бьюсь головой о стенку лифта.
Задыхаюсь от нехватки кислорода и удушье, наверное, не самое страшное, что мне сейчас грозит.
Каинов бьёт кулаком по красной кнопке «стоп» и лифт останавливается, а я начинаю соображать, что происходит.
— Нет, прекрати! — отбиваюсь из последних сил, но он уже где-то далеко.
Его разум затуманен и добиться от Каина здравомыслия сейчас не является возможным. Он впал в безумие, а я вместе с ним. Иначе как объяснить тот факт, что между ног стало влажно.
Словно сумасшедшая, о которых снимают фильмы. Её избивают, мучают, насилуют, а она тает от одного прикосновения садиста. Будь ты проклят, Каин! Гори ты синим пламенем за то, что снова вернулся в мою жизнь и лишил меня покоя!
Он одной рукой поднимает мою юбку, а второй подхватывает за ягодицы и я уже вжата в стену так, что не вдохнуть. Цепляюсь за его плечи и где-то за гранью сознания слышу, как расстегивается молния на его джинсах. Треск колгот и трусы в сторону. Слышу свой крик и его горячую упругую плоть внутри себя.
Инстинктивно обвиваю его ногами и выгибаюсь от сильных быстрых толчков.
Чей-то всхлип, кажется мой, и его частое дыхание на моей щеке. Он смотрит мне в глаза неотрывно, не моргая, и во взгляде его столько ярости, что я задыхаюсь.
Перед оргазмом обычно бывает тяжесть в животе и пояснице, по кончикам пальцев пробегает ток, темнеет в глазах.
Сейчас же ничего этого не было. Лишь пропасть, падая в которую я закричала так, что, кажется, услышала эхо в шахте лифта. Моё тело сотрясали судороги и в этих конвульсиях я утонула, разбилась окончательно. Так, что не собрать.
Каин вздрогнул и, войдя в меня до предела, замер, изливаясь с тихим хриплым стоном.
*****
Молча помешивает кофе и задумчиво смотрит на парочку голубков за соседним столиком.
Нет, мне не хочется знать о чём она сейчас думает. Потому что знаю, нет там ничего светлого и хорошего. Там лишь боль. Тьма непроглядная, в которой погрязли мы оба.
В который раз за этот адский день силюсь осмыслить всё… И нет, не получается.
А ведь я даже на минуту не усомнился в том, что Дана моя дочь. Я чувствовал это подсознательно ещё когда нёс её утром на руках. Словно смотрел на своё отражение, но не понял, что служит этому причиной.
МОЯ дочь.
Маленькая кроха, в которой течёт МОЯ кровь.
Кровь мудака, покалечившего собственного ребёнка.
— Почему Даниэлла?
— Мне всегда нравилось это имя, — пожала плечами.
— Хм… А я не знал.
— Ты вообще мало что знал обо мне, — отвернулась к окну, постукивая пальцами по чашке с кофе, а мне захотелось взвыть.
Да, я действительно тебя плохо знал, Варвара. Настолько плохо, что даже не смог разглядеть, что ты ускользаешь из моих рук.
И даже не в том дело, что она спала с папашиными дружками, а в том, что я уже сомневаюсь в этом.
Я чувствую в своей руке эту нить, но она такая тонкая, что рвётся, стоит немного потянуть.
Не даёт покоя одна мысль… Наивная и сентиментальная мыслишка, конечно. Но… Как может быть гнилой шлюхой та, что так любит своего ребёнка? Или может я просто слепой болван, которого опять обвели вокруг пальца? Да что там, меня завертели вокруг своей оси и трижды поимели. Но я хочу верить ей. Так хочу верить, как не хотел даже тогда.
— Нам нужно решить по поводу Даны, — не смотрю на неё, потому что знаю, как сейчас исказится её лицо.
— Нам не о чем говорить. То, что ты трахнул меня в лифте не значит, что мы теперь заживём как одна крепкая семья. Ты никто нам. Чужой, — её слова режут меня на части, но эту боль я переживу, гораздо страшнее та, что сидит внутри и царапает блядскими когтями, оставляя лишь кровавые борозды.
Нет, мне не жаль себя. Я даже хочу, чтобы эти мучения никогда не заканчивались. Только так я чувствую себя живым. Только так могу смотреть в зеркало. В лицо ублюдку, искалечившему мою дочь. Смотреть на него и ненавидеть, презирать эту тварь.
— Нам сейчас нужно думать не о себе, а о дочери, — пытаюсь говорить спокойно, пока не сорвало башню окончательно. — Ей понадобится…
— Нам?! Нет «нас», Каин! Нет и быть не может! Ты не заберёшь мою дочь! Даже если придётся перерезать тебе глотку, я не отдам её!
Блядь!
Бью по столу так, что кофе из чашек выплёскивается на скатерть, а Варька подпрыгивает на месте.
Испуганная официантка замирает у соседнего стола, ожидая, видимо, ещё чего похуже.
— Дане понадобится реабилитация и профессиональный уход! Я не могу изменить прошлое! Не могу, блядь! Но я могу поставить её на ноги! И если для этого придётся посадить тебя на цепь — сделаю это! Поняла?!
Варвара замолкает и, судя по закрытым глазам, пытается прийти в себя.
Да, Варенька. Давай. Дыши и думай. Всё равно уже никуда не денешься.
И пусть я последний мудак и урод, но ты моя и моей останешься. И дочь свою я не оставлю больше. Вспоминаю личико мелкой и в груди так жжёт, словно раскалённых углей туда натолкали.
— Что ты предлагаешь? — всё также смотрит на эту ебучую чашку, а мне хочется схватить её за подбородок и заставить смотреть в глаза.
— Пока она будет в больнице я оборудую комнату для неё и медсестры.
— Дай угадаю, в твоём доме? — в её голосе так и проскальзывают едкие нотки, но я уже могу себя контролировать и мыслить здраво.
— А ты хочешь предложить скворечник своей подружки?
Поджимает губы и вздыхает.
— Ради своей дочери я пойду на многое, — наконец поднимает на меня взгляд и в нём я вижу столько боли, что тону в ней сам. — Пусть будет так как ты говоришь. Но при одном условии. На время реабилитации я буду с ней рядом. Я не отдам своего ребёнка на попечение какой-то там сиделки, пусть она хоть трижды кандидат наук.
Молча киваю, сдерживаясь, чтобы не заорать в голос, что да, будешь. Никуда не денешься.