Глава 21

Она увидела меня, подскочила, засияв радостью. Солнце ясное! Распахнула дверь. И, не веря себе, я заключил её в свои объятия. Без слов и объяснений покрыл поцелуями её нежное лицо. Вдохнул в себя её запах и почувствовал, что в раю. Тёплая, такая тёплая!

— Андрюшенька, как?! Почему ты на балкон влез? Хотя не важно, главное, ты приехал… Андрюша, Андрюша… — бормотала Катя, когда я на мгновение освобождал её губы.

Но я их закрывал поцелуями снова, потому что не мог иначе. Разговоры потом! Я столько летел, ехал, бежал, карабкался к этим губам, что сейчас, мгновенно опьяневший, мял их своими, ласкал, раскрывал языком и жадно пил её. Я, правда, чуть не высох изнутри без неё! Сумасшедше водил руками по пушистым кудрям, по нежной шее, спине, груди. Ощущал её родное тепло. И она была рада, щебетала что-то, прижималась, обвивала мою шею руками. Такая воздушная, живая и вся моя! Голова закружилась и опустела. Единственное, что я сказал:

— Наконец-то! Я соскучился!

Усталость как рукой сняло. Сердце в груди расширилось. В теле всё скрутилось, стянулось в один горячий тугой узел, аж заныло внизу — так захотелось её! Прямо сейчас. Здесь. Я проник руками под сорочку, ощутил ладонями её бёдра. Подхватил на руки, прижал к стене и целовал, целовал, целовал! Так, словно от этого зависела моя жизнь! Краем сознания отметил узкий комод в метре от нас. Не глядя, смахнул всякую ерунду с него и усадил сверху Ромашку.

— Андрюша, Андрюша, — со всхлипами и полустонами повторяла Катя, явно опешив от моего напора. И тоже целовала, слегка хмельная, пахнущая вином, шоколадом и любовью, но вдруг остановилась, отстранилась к стенке. А затем выдала с широко раскрытыми от волнения глазами: — Андрей, а ты меня любишь?

Я даже замер на мгновение от неожиданности: что у неё с памятью и логикой? Я же говорил и писал об этом! Я в жизни никому столько раз об этом не говорил, сколько ей. Ну, если Маруську не считать. Потому моргнул недоуменно и спросил:

— А разве не видно?

— Я просто хочу услышать… Мне надо! Очень надо! Ты не звонил, а я… не знала, что и думать. Я всё пойму, я переживу. Но должна знать правду. Ведь я не навязываюсь, ты знаешь! Поэтому мне надо…

Господи, что у неё в голове?! Ну ладно, раз надо…

— Люблю, — жарко выдохнул я, глядя в её влажные глаза. — Сильно люблю! И хочу!

Пусть только не говорит снова своё коронное «Нет. Я не буду с вами спать!» Она может, я знаю. Смешная, робкая и непробиваемая. Такие нежными лепестками асфальт прошибают… и это я ещё не всё в ней изучил.

Я забыл, как дышать, ожидая её реакции. Ни одному супер-боту не просчитать, что там происходит сейчас, за её тёмными зрачками. В них отражался свет лампы. Только бликом, а в глубине — неизвестность! Катя облизнула губы. У меня пересохло во рту.

Саспенс в полсекунды лишил меня трёх лет жизни. Издали вновь послышался истеричный лай болонки, ухнула ночная птица, словно летела на неё с раскрытыми когтями, чтобы утащить в логово. И моя жизнь может разделиться на «до» и «после». Матчпойнт, как теннисе, — один неудачный бросок, и всё. В данном случае нужно было слово, — вспомнилось, что говорила мама про женщин, что им важно говорить и слышать. Никогда не считал это разумным, но тут вдруг самому захотелось сказать:

— Прости меня, Катя! Я тебя обидел. Но не хотел. Я на самом деле люблю тебя! Потому и приехал. За тобой.

Стук сердца по ушам. Раз, два, три… Выдох.

И Ромашка заулыбалась, смущённая, счастливая. Ещё крепче прижалась ко мне, доверяя себя полностью:

— Я не сержусь совсем, Андрюша. Ты меня тоже прости… Я всё так близко к сердцу принимаю. Но знаешь, я тоже… тоже тебя люблю!

С плеч упал воз булыжников. Снова можно дышать!

Она поймала ладонями мою руку, поцеловала. Сколько же в ней нежности! Да я б за этим и на Джомолунгму полез, что мне тот балкон?

— Катя, Катюша, Ромашка, — пробормотал я пылко.

Я больше не мог ждать. Хотел ощутить себя в ней, прорасти, впитать её всю, пропитаться ею. Глянул в полумрак, едва освещённый торшером, и мигом определил вход в спальню. Там белела постель. Я подхватил Катю на руки.

— Идём.

— Ты устал…

— Нет.

— Опусти, я сама…

— Нет.

— Теперь твоя очередь говорить «нет»? — тихо рассмеялась она.

— Н-не… Да, — расплылся в улыбке я и дурной, опьянённый, понёс Ромашку на кровать. Уложил, целуя всю. Она приподнялась и сняла ночную рубашку. Я дёрнул ремень на брюках, словно если не сейчас, то никогда…

В голове фоном пронеслось: они все, гады, хотели, чтобы никогда! Но не со мной! И не с ней! У них ничего не выйдет! Потому что мы не отдельно, мы — это мы! Кровь кипела во мне, электричество сворачивалось тугим жгутом. Катя была моим центром вселенной, и всё остальное не важно. Кто им дал право сомневаться?

— Ты моя жена! — прошептал я в порыве страсти, точно зная, что иначе быть не может.

Развёл её ноги. Катя, податливая, плавная, приподнялась навстречу, повторяя нежности и проводя пальцами по моим оголённым бёдрам. И я опять проговорил с напором, проникая в её тепло и теряя в нём остатки разума:

— Моя жена!

И когда сумасшествие достигло пика, и, наконец, после безумной разрядки пришло расслабление, я лёг рядом, обнял её, трогательную и размякшую, белую, гладкую, как царевна-лебедь, и проговорил снова для закрепления:

— Ты — моя жена, Катя… только моя…

— Да, твоя. Пусть и не по паспорту… — вздохнула она.

— Это мы исправим. И ждать ничего не будем больше. Я знаю, как, — выдохнул я. — Я решил. Чтобы больше ни одна сволочь…

— Как это хорошо! — ответила певуче Катя.

— Хорошо, — отозвался я, счастливый до невозможности. С полным ощущением, что я дома. Потому что дом там, где она!

В воздухе подозрительно пахло розами…