19

Утро выдалось морозное. Все болото сковало льдом, деревья нахохлились инеем. Я шла домой со шкатулкой сокровищ и душой, полной тревоги. Тишалей не вышел проводить меня, и это больнее всего ранило.

Деревня встретила меня дымом из труб и собачьим лаем. Малыши радовались подаркам, мама обнимала со слезами. Они с Ладкой всю ночь не спали, все ждали моего возвращения.

Я рассказала им обеим обо всем, что приключилось. Маменька сперва хотела ругаться, а под конец мы втроем все плакали за печкой. Но здесь, в окружении родных, в тепле очага, переносить это было легче.

Тишалей отверг меня, выбрал свою холодную вечность, но сердце мое осталось там, на болотах, с ним.

Дни потянулись один за другим. Боль в груди стала постоянным моим спутником. Я скучала. Ужасно скучала по его глазам, по улыбке, по голосу. По рукам ласковым, что одни могли меня в тех объятиях держать.

Ладка вздыхала, что я стала тенью себя прежней, а я отшучивалась, что все в порядке. Зато маменьку было не обмануть. Разок она даже предложила мне все же сходить снова на болота, позвать его, но я отмахнулась. Ни к чему это. Ежели захочет, сам знает, где найти меня.

На седьмую ночь меня разбудил странный звук, будто кто-то царапался в окно. Я подошла к оконцу и в свете луны увидела водяные разводы на стекле, складывающиеся в узор, похожий на женский лик.

— Морана? — прошептала я, узнав черты той русалки, что рассказала мне тайну княжича во дворце.

Узор на стекле дрогнул, словно кивнул.

«Он гибнет,» — проступили слова на запотевшем стекле.

Все внутри оборвалось.

— Илей? Что с ним?

«Тьма. Боль. Разрушение,» — буквы проступали кроваво-черными. — «Он утратил контроль. Полностью обратился. Дворец в руинах. Все живое бежит.»

— Но почему?

«После твоего ухода. Гнев. Отчаяние. Выбор, которого нет.»

— Как мне помочь? Он же выгнал меня! — я ударила кулаком по стеклу. — Он сказал…

«Соврал. Спеши. Пока не обратился окончательно. Ежели обратится — Смотрительница развеет…»

Морозный узор таял на стекле, а я уже накидывала тулуп.

Матушка застала меня в дверях.

— Не держи… — попросила ее, но та и не пыталась. Сунула мне в руки фонарь и платок на голову повязала.

И я ступила в ночь.

Чем ближе к болоту, тем страшнее становилось небо. Над Топями клубились черные смерчи, словно сама преисподняя разверзлась. Я бежала, проваливаясь в снег, падая и снова поднимаясь. Грудь горела от ледяного воздуха, но остановиться я не могла.

Добежав до кромки болота, я увидела то, чего не ждала. Лед, сковавший озеро, в центре его был разбит, словно разметан в ярости. Черная вода бурлила, выбрасывая на остатки льда фонтаны пены и мертвую рыбу.

— Ты что ли Ириса? — окликнул меня женский голос. Я обернулась и увидела нашу местную Смотрительницу. Та на вид была помладше меня, хотя я-то знала, что она, почитай, годков на пятнадцать постарше.

— Я, — кивнула поспешно.

— Значит дозвалась Морана, — из тьмы с ней рядом соткался молодец. Фамильяр ейный видать. Оглядел меня как-то странно. — Девка и девка, чего он так разошелся?

Яда Ягишна его вдруг по затылку огрела. Вернее, попыталась. Обормот этот легко увернулся.

— Да ну а что? — еще и смеется! — не правда что ли?

— Не слушай его, — произнесла Смотрительница уже ко мне обращаясь. — Он вечно что ляпнет… — глаза закатила, — ты, значит, знаешь о проклятии?

Я кивнула и на это.

— Водник наш упертый и не из самых приятных, все ж нечестивец, — продолжила Яда Ягишна, — но я еще ни разу не видела, чтобы так болел. Я пыталась с него проклятие снять, но не пойму где источник. Но что точно вижу теперь, связь промеж вами есть, которую он порвать пытался, но только больше в нее укутался. От того и взбесился.

Я вздрогнула, потому как по болоту новая волна силы прошлась. Едва на ногах устояли.

— Потому что в нем самом источник этот, — вымолвила я ей в ответ.

Смотрительница нахмурилась, снова поглядела на болото.

— Самопроклятие… но как же дух?

Фамильяр ейный вдруг рассмеялся. Смотрительница на него уставилась.

— Может, объяснишь?

— А чего объяснять-то? — фыркнул парень. — Я-то думаю, чего не так с ним стало за последние полтысячи лет? А оно вон в чем дело!

— Думаешь, развеялось оно?

— Давно уже, похоже. Только он сам того не ведает, и себя сам проклинать продолжил.

Все как я и говорила!

Только не успела я об этом господам-магам сообщить, как болото вздыбилось глыбами льда. Темная вода в провалах его забурлила.

И вышел на поверхность он… Тишалей. Только теперь уже вовсе не тот, коим я его помнила.

Черный весь, то ли тиной, то ли чем намертво облепленный. Высотой еще выше стал. А голову корона венчала, сплетенная из коней, да те, острые, прямо в кожу ему до крови впивались. И глаза его совсем черные стали, без единого проблеска света.

— Тишалей! — кликнула я, кидаясь на лед.

— Он ей и имя сказал? — голос фамильяра ведьминого вслед мне раздался, но я уже не слушала.

Существо замерло. А после стало медленно поворачиваться ко мне.

— Уходи! — голос его, низкий, утробный, разнесся над болотом, что воздух сам задрожал. Чернота еще сильней потекла по телу его, окутывая фигуру мертвящим саваном. — Прочь!

От силы его голоса лед под ногами моими содрогнулся, пошел трещинами, как паучья сеть.

Я выпрямилась во весь рост. Страх ушел. Решимость заполнила душу до краев.

— Я знаю твое истинное имя, — произнесла я тихо, но каждое слово звенело в стылом зимнем воздухе. — Тишалей. Ты сам дал мне эту власть над собой.

Черная фигура замерла, будто пронзенная невидимым копьем. Я видела, как дрогнуло его лицо, как проступило среди исказившихся черт человеческое.

— Не смей… — прохрипел он, но сила моих слов уже опутывала его.

— Я не просто назову твое имя, — я сделала шаг вперед, чувствуя, как лед прогибается под ногами. — Я призываю тебя именем твоим. Тишалей!

В воздухе разлилась тяжесть, будто гроза надвигалась. Его имя, пусть бы я и не ведьма, а давало мне власть. И сила эта, что древнее всего, что может быть в мире, натянулась меж нами, связывая незримыми нитями.

— Я пришла за тобой, — продолжила я, глядя прямо в его глаза, где чернота боролась с зелеными проблесками. — Не за подарками, не за чудесами. За тобой.

Я остановилась у самой широкой трещины в ледяном покрове. Под ней чернела вода холодная.

— Ты сказал, что не можешь любить, — я подхватила кусок льда расколотый на манер острия. — Что проклятие не позволяет. Я докажу тебе, что это ложь.

Я подняла обе руки, раскрыла ладонь свободной и что есть силы резанула льдом. Боль обожгла, что я охнула. Порез тут же набух алыми каплями.

— Именем твоим приказываю, — слова давались с трудом, каждое — будто камень с души срывала. — Если любишь — достанешь меня сам. Если нет — незачем мне и жить на этом свете.

И прежде чем кто-либо успел остановить меня, я шагнула в трещину.

Лед раскололся под моим весом. Черная вода сомкнулась над головой, обжигая холодом, вышибая воздух из легких. Я не умела плавать. Тяжелая одежда тянула вниз, в ледяную бездну.

Темнота. Холод. Тишина.

И в груди пустота. Точно я замерла в безвременье. Только волосы вкруг головы в воде разметались.

И вдруг — всплеск, рывок, и сильные руки, выдергивающие меня из объятий смерти.

Он вытащил меня на лед одним движением, прижал к себе. Чернота на его теле таяла на глазах, сползая, как старая кожа, обнажая его настоящего — бледного, с горящими зелеными глазами, с искаженным от ужаса и боли лицом.

— Безумная! — выдохнул он, сжимая меня так, что ребра затрещали. — Ты едва не погибла!

— Ты достал меня, — прошептала я синими от холода губами, глядя на него сквозь мокрые ресницы. От холода меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. — Значит, любишь.

— Люблю, — простонал он, уткнувшись лицом в мои мокрые волосы. — Боги, как же я тебя люблю… И как боялся этого…

— Видишь? — я прикоснулась ледяной рукой к его щеке. — Проклятие было ложью. Ты любишь и жив.

По его лицу прошла судорога осознания. Он смотрел на меня так, будто впервые видел. С изумлением, с надеждой, с радостью, смешанной с болью.

— Столько лет… — прошептал он. — Так долго я верил в это проклятие… А оно было во мне самом все это время.

— Теперь ты свободен, — я улыбнулась, чувствуя, как тепло его тела проникает в меня, возвращая к жизни.

Он поднял руку, и вокруг нас разлилось зеленое сияние — теплое, живое, исцеляющее. Мои промокшие одежды высохли за мгновение. Лед под нами затянулся, стал гладким и прозрачным.

— Никогда больше, — проговорил Тишалей, глядя мне в глаза, — не рискуй так своей жизнью. Ни для меня. Ни для кого другого. Поняла? Слышишь меня?

— Если ты больше не будешь таким упрямым, — я сжала его лицо в ладонях, вынуждая мне в глаза смотреть.

— Знаешь, Яда, — раздался вдруг голос фамильяра, — я начинаю понимать, почему в людских сказках так много сумасшедших поступков ради любви. Вы все такие… отчаянные.

— Это не отчаяние, кот, — отозвалась Яда Ягишна, и в ее голосе звучало что-то похожее на уважение. — Это храбрость. И любовь. И тебе ли жаловаться?

Тишалей поднялся на ноги, держа меня на руках. Его лицо было теперь совершенно иным — открытым, живым, свободным от тени. И зелень с кожи ушла вся совсем. Словно и не болотник он вовсе.

— Ты останешься со мной? — спросил он, и в его голосе звучала неуверенность, будто он все еще боялся поверить в происходящее.

— Останусь, — кивнула я. — Но буду навещать родных. И они должны знать, что со мной все в порядке.

— Все, что захочешь, — он прикоснулся губами к моему лбу. — Я больше никогда не стану между тобой и теми, кого ты любишь.

— А я никогда больше не позволю тебе верить в ложь о себе, — ответила я, глядя в его глаза.

На востоке небо начинало светлеть. Новый день, новый год, новая жизнь — все это ждало нас впереди.

— С Новым Годом, — прошептал Тишалей, глядя на первые проблески рассвета. — Пусть он принесет тебе столько счастья, сколько ты заслуживаешь.

— С Новым Годом, — ответила я, прижимаясь к нему. — И пусть в нем будет столько любви, сколько мы оба заслуживаем.

Он поцеловал меня — нежно, бережно, словно боялся, что я исчезну от его прикосновения. А потом, так и держа на руках, понес через озеро к своему дворцу, который вновь сиял всеми красками под толщей льда.

— Вы ведь в курсе, что Новый Год неделю назад пришел? — съехидничал фамильяр. Но Смотрительница на него шикнула и снова попыталась огреть по затылку. Тот снова увернулся и смеясь отправился куда-то к лесу.

— Я загляну через пару дней, Илей, — строго заверила она Тишалею.

Тот рассмеялся тихо, продолжая меня к себе прижимать. Ведьма на нас махнула рукой и поспешила тоже к лесу.

— Яр! Меня подожди!

Мы остались вдвоем на краю Топи. И теперь, пожалуй, я и правда верила в чудеса.

Ведь истинное чудо Нового Года было сейчас здесь, с нами. Не подарки под елкой. А вера в любовь, способную преодолеть даже самые темные чары.

КОНЕЦ