18

Проснувшись на утро в своих покоях, я уже была одна. На прикроватном столике обнаружилась маленькая шкатулка из перламутра. Рядом лежала записка, написанная изящным почерком: «Сегодня четырнадцатый день».

Сердце мое сжалось. Четырнадцатый. Последний день моего пребывания здесь. Я должна вернуться домой, к семье, с обещанными подарками.

Я открыла шкатулку и ахнула. Внутри лежали сокровища — драгоценные камни, золотые монеты, тонкие серебряные цепочки, все в таком количестве, что моей семье хватило бы на годы безбедной жизни.

— Нравится? — голос Тишалея заставил меня вздрогнуть. Я не заметила, как он вошел.

— Это… слишком много, — прошептала я. — Я просила только о подарках для детей, а не…

— Игрушки для малышей тоже есть, — он кивнул, и я заметила корзину, из которой выглядывал вязаный из особых водорослей медвежонок, рядом с ним — два солдатика, вырезанных из какого-то интересного камня и ярко раскрашенные. Были там и другие игрушки. Подарок куда более щедрый, чем я могла себе представить.

Я смотрела на Илея, и сердце мое разрывалось от противоречивых чувств. С одной стороны, я скучала по своей семье, по маме, по детям. Но с другой…

— Я не хочу уходить, — призналась я. — Не хочу расставаться с тобой.

— У нас был договор, — он упрямо мотнул головой. — А я всегда держу слово.

Я опустила голову. Слезы душили, но я была полна решимости. Нет уж. Эти две недели прошли, но я не готова оставить его здесь. Одного. В холоде. Не готова позволить ему вернуться снова в то состояние, когда он улыбался потому, что так нужно, а не чувствуется.

И у меня был свой план. Главное, чтобы Тишалей сам поверил в себя. В то, что проклятие давно уже снято. И он может любить и быть любимым. Иначе что все эти дни творилось меж нами? Не верила я, что это была просто игра.

— Тишалей, — я подняла глаза, и в них, я знала, отражалась вся моя решимость. — Я хочу сказать тебе что-то важное.

Он замер, словно почуяв приближение бури. Его взгляд стал настороженным:

— Я слушаю.

— Ты не проклят, — произнесла я твердо, силясь до него достучаться. — Уже нет. Разве ты не чувствуешь?

Мгновение он смотрел на меня с изумлением, потом горько усмехнулся:

— Ты думаешь, я не знаю своего проклятия? Тысячу лет оно со мной. Тысячу лет я чувствую, как оно сковывает мою душу.

— Внутри тебя — только эхо проклятия, — я взяла его руки в свои. Они были теплыми, уже совсем как человеческие, не как в первые дни, когда его прикосновение обжигало холодом. — Оно давно пало. Ты способен любить, Тишалей.

Он попытался отнять руки, но я держала крепко.

— Не говори того, чего не знаешь, Ириса, — а у самого в голосе боль. Вот ведь упертый болотник!

— Знаю! — твердо и упрямо отрезала я. — Я не ведаю, что за дух наложил на тебя проклятие и как в точности оно звучало. Но я знаю, что оно требовало от тебя бездушия. Запрещало любить кого-то больше себя. Так?

Он неохотно кивнул.

— А ты? Ты отпускаешь всех, кто приходит к тебе за помощью. Ты заботишься о них, даришь им то, что обещал, даже если они нарушали договор. Разве это не проявление любви? Ты ставишь их счастье выше своего.

— Это просто… правила, — произнес он, но в голосе не было уверенности.

— Нет! — я сжала его руки сильнее. — Правила требуют равноценного обмена. Ты же даешь всегда больше, чем берешь. Я видела твои записи, Тишалей. Подумай сам, вспомни!

Его взгляд затуманился, став отрешенным. Желваки заиграли на его точеном лице, челюсть сердито сжата. Но не холод, а внутренняя борьба отражалась в каждой черте его лица.

— Ты не понимаешь, Ириса, — он словно не со мной спорил, а с самим собою. Упертый, мать его за ногу! Стоит на одном и очевидного не видит! — Тысяча лет! Я не могу просто взять и отбросить то, что держало меня все это время!

Он высвободил руки из моих — не резко, но твердо. Не отталкивая, но устанавливая границу.

— Посмотри на свои руки, — я не отступала, хоть и не смела снова к нему прикоснуться. — Они теплые. Ты меняешься, Тишалей. Уже изменился. Твои глаза, твоя кожа, посмотри, ты был как и другие болотники, а теперь?

Я видела, что его облик день ото дня становится все более человеческим. Уходила зелень из кожи, черты становились все более мягкими. А клыков его в последние дни я уж и не видела вовсе.

— Такое уже было прежде, — отрезал он коротко. — Потом все вернется обратно.

Я вздрогнула. Как это — было?

Он отвернулся и подошел к окну. Его фигура, высокая и прямая, казалось, излучала силу даже в неподвижности. Таким и должен был быть древний правитель — величественным даже в своих сомнениях.

— Когда-то, — продолжил он, — я считал себя властелином этих земель. Думал, что вода и лес подчиняются моей воле, что стихии — мои слуги. Гордыня застила глаза.

Он оглянулся на меня, и зелено-желтый огонь вспыхнул в глубине его глаз.

— Ты не знаешь всего проклятия. «Ты будешь жить, пока не полюбишь кого-то больше себя. Но как только полюбишь — умрешь».

— Умрешь? — я едва не осела на том же месте.

— Именно так. — Улыбка, полная обреченного понимания. — Жизнь без любви или смерть с любовью. Выбор казался очевидным тогда. Я не рассказывал об этой части договора. Так что… сочти за честь.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Подбородок его был гордо поднят, плечи расправлены. Ни тени неуверенности, только стальная решимость человека, привыкшего повелевать.

— Я выбрал вечность, — произнес он твердо. — И принял ее условия. Века проходили один за другим. Я смотрел, как рождаются и умирают люди, как поднимаются и рушатся города. Был свидетелем…

— Свидетелем, но не участником, — тень мольбы прозвучала в моих словах. Мне было горько слышать это все. Выходит… Выходит он давно понимал, что все это значит? Давно понимал, с чем и как он живет?

Его глаза на миг затуманились, но он тут же встряхнулся:

— Это не имеет значения, — он снова скривился в подобии усмешки. — Я установил свои правила. Начал принимать гостей, заключать сделки. Думал, быть может, в какой-то момент магия ослабнет.

— Ты любил их, — я с ужасающим пониманием прикрыла рот ладошкой. — Тех, кто приходил к тебе. Или… хоть кого-то?

— А ты думала, что ты особенная, дочь мельника? Думала, первая, кто смог коснуться сердца княжича?

Он бил меня словами наотмашь.

Я отступила на шаг, ощущая, как краска заливает щеки, а горло снова стискивает от подступающих слез. Сердце мое, еще минуту назад полное решимости, теперь болезненно корчилось от унижения.

— Я… я не думала, что…

Голос мой дрогнул и оборвался. В голове вихрем пронеслись все дни, проведенные здесь, все наши разговоры, все моменты, когда мне казалось, что между нами возникает нечто особенное. Неужели я все придумала? Неужели видела то, чего не было?

Тишалей усмехнулся, криво, но гордо. С пренебрежением.

— Конечно, ты не единственная, — продолжил он холодно. — За тысячу лет многие приходили ко мне. И не все уходили сразу.

Я опустила глаза, пытаясь скрыть боль. Его слова жгли раскаленным железом по сердцу. Вонзались глубоко и подковыривали, чтобы вытащить наружу самую мою неуверенную часть. Ту Ириску, что сомневалась, а может ли она стать парой самому болотному княжичу? Достойна ли? Способна ли помочь ему с таким проклятием, кое никто до нее снять не сумел?

Медленно я подняла взгляд и всмотрелась в его лицо. Губы его были сжаты в тонкую линию, но в глазах… видела ли я в них его правду или свою? Правда ли в глубине лежала тень боли?

— Ты лжешь, — произнесла я тихо, и это было не обвинение, а констатация.

Он воздух носом втянул, зубы сжал.

— Глупая девчонка, — процедил гневно. — Ты думаешь, что знаешь меня? Думаешь, что за какие-то две недели поняла существо, живущее тысячу лет?

— Нет, — я сделала шаг к нему. — Я не знаю тебя полностью. Никто не может знать другого до конца. Но я вижу, что сейчас ты пытаешься оттолкнуть меня, чтобы я ушла и не возвращалась.

Он фыркнул, глаза закатил.

— Это и есть моя цель, разве нет? Соблюсти договор и отпустить тебя.

— Договор не требует, чтобы ты был жесток, — возразила я с внезапной ясностью. — Ты делаешь это не из-за договора. Ты боишься.

— Я ничего не боюсь, — прорычал он, воздух кругом сгустился, наполнился темной энергией. Свет за окнами померк и не мельтешили там уже цветные рыбки.

Мир смолк.

— Боишься, — настаивала я. Не он один тут был упертым бараном. — Боишься поверить, что проклятие уже не властно над тобой. Боишься признать, что уже полюбил и остался жив.

На мгновение на его лице промелькнуло что-то похожее на растерянность, но он тут же скрыл его за маской холодного высокомерия.

— Твое время здесь истекло, Ириса, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Ты уйдешь, как мы договорились.

— Тишалей…

— Уходи.

И я ушла, но не потому что поверила его словам. А потому что сам он не готов был принять самого себя со всеми чувствами. Ежели власть и бесконечное одиночество ему милее счастливой жизни с любимым человеком… Что ж…

У меня тоже есть гордость.