Глава 7. Зелёная ночь

Означенный час наступил тем же вечером. Едва солнце приблизилось к пикам гор, готовое кувыркнуться с вершины одной из них, Рея вломилась ко мне в спальню.

— Одевайся, горюшко, одевайся скорее, опаздываем! — Суетилась она, будто не сама только что пришла. — Во енто во надевай, должно подойти!

Она вручила мне свёрток и затолкала за ширму, не дав как следует рассмотреть, что в нём за наряд. Пришлось разбираться почти наощупь: разжигать камин я не стала, а света от окна становилось всё меньше.

Трижды запутавшись в платье и попытавшись пролезть головой поочерёдно в оба рукава, я всё же разобралась, что к чему, и вышла, на ходу завязывая тесёмки.

— Ну что за горюшко?! Во енто сюда, а тут развернуть. Здеся подтянем, а тут потуже… — затараторила Рея.

Наряд походил на мой свадебный разве что цветом. Однако, если полотно свадебного облачения напоминало саван, то это платье делало из меня белокрылую птицу. Ленты-тесёмки причудливо переплетались, походя на перья, почти прозрачная ткань лунным светом ласкала кожу, и всё казалось, пробеги я немного и прыгни вверх, — взлечу! Хотелось смеяться и кружиться, чтобы завивались вихрями и сплетались причудливыми узорами, что через мгновение навсегда исчезнут — уже не повторишь.

Рея украдкой утёрла мокрые глаза.

— Ты ж моё горюшко родное! — шмыгнула она. — Знала я, что платье своего часа дождётся… — И, будто опомнившись, сварливо добавила: — Ну пошли-пошли, чаго встала? Нас нябось ждать не стануть!

— А обуться же! — напомнила я, почесав голень босой ступнёй. Оно и одеться бы не помешало. Я хорошо помнила, какой ледяной воздух в горах, а праздничное платье от него не защитит!

Старуха захихикала:

— Ничаго, сягодня и так не замёрзнем!

На многое я не надеялась. Покрасовалась в обновке, потешила себя надеждой — и хватит. Была уверена, что, стоит выйти из поместья, как поводок тут же натянется, а метка обожжёт, требуя вернуться обратно. Как знать, сколько я успела пролететь, падая с обрыва, прежде чем она вспыхнула в прошлый раз? Но, либо то неудачное падение длилось куда дольше, чем кажется, либо по какой-то иной причине, но Рея оказалась права: клеймо не требовало вернуться.

Зато в ином старуха ошибалась: холод пробирал до костей. Осторожно ступая по острым камешкам, чтобы не пораниться, я с трудом сдерживала недовольное пыхтение. Но сама бабка тоже шла босиком и тоже перед выходом скинула верхнюю одежду, оставшись в одной белой рубахе.

— Ти живая ты ти не, горюшко? — весело поинтересовалась она.

— Угу, — скупо отозвалась я, чтобы не добавить несколько крепких словечек, за которые Рея заставит вымыть рот с мылом.

— Ну так поторапливайся, а то идёт нога за ногу! Не поспеем же!

Прежде я думала, что горы напоминают огромные ледяные шатры. Словно насыпал кто сахару: одна острая вершина и крутые склоны от неё. Теперь же знала, как ошибалась. Вершин у гор было множество. Они вырастали одна из другой, нависали, обламывались в пустоту и выныривали прямо из молока облаков чуть поодаль. Горная цепь тянулась далеко вперёд, насколько хватало глаз, и, лишь пожив на одном из пиков, я осознала, насколько беззащитно перед Ветром и его владениями наше крохотное Предгорье. Городок словно был окружён суровыми великанами. Побеспокой одного, повернись он ненароком — и не станет поселения и всех его жителей.

Я с тоской покосилась вниз, но огней родного города, конечно же, не разглядела. Знать бы хоть, стоит ли на прежнем месте?

Идти по ровной площадке было непросто, но потом дорога забрала вверх, к очередному холму, и холод как рукой сняло. Теперь от усталости становилось жарко, пот заливал глаза, а бабка как ни в чём не бывало топала впереди, время от времени и меня поторапливая.

Когда я смирилась с тем, что так и умру с видом на бодро подскакивающий зад Реи, и приготовилась пасть ниц прямо на едва заметной тропке, петляющей меж валунов, старуха завернула за крупный камень.

— Горюшко, ну где ты там?

— Видом залюбовалась, — процедила я, скрывая одышку.

— Сюды ходи, тут виды всяко лучше!

На небольшом выступе за валуном, грозящем вот-вот обвалиться и рухнуть в бездну, до краёв наполненную периной из облаков, нас уже ждал старик Лайко. Заметив меня, он смутился и лезть к Рее с поцелуями перестал, но та, впрочем, всё так же по-хозяйски держала его под руку.

— Гляди, милка! — скомандовала старуха. — Нябось прежде такого не видала!

Закаты я видала и прежде. Нет, бесспорно, этот был очень красив. Солнце таяло багрянцем на снежную вершину и растекалось по ней медовыми подтёками. Холод между тем начал заползать под платье и колоть разгорячённое прогулкой тело. Я вежливо кивнула, мол, да, красиво, и простучала зубами нечто невразумительное, пожалев, что послушалась и не накинула сверху плащ.

И тогда случилось чудо.

Облака вскипели и поднялись, затопив и выступ, и нас вместе с ним. И только рыжая вершина виднелась сквозь дымку. Вопреки всем правилам она не светлела, а, напротив, становилась ярче, точно на горе разгоралось пламя. А когда солнце окончательно скрылось, вспыхнула, как сухой мох. Но не задымила, не сгорела и не осыпалась, а вытянулась длинной полосой в нашу сторону и паутинкой уцепилась за край скалы.

— Ну чаго тарищисси? Поспешай, поспешай! — скомандовала Рея, первой подходя к узенькой тропке, сотканной из заката.

Когда она ступила на неё, я вскрикнула, а Лайко захихикал своим лающим сухим смехом.

— Ить, молодёжь! — прокомментировал он, следуя за старухой. — Ну ходи, что ты? А то солнце сядет, так новая тропка до рассвета не явится!

Наблюдая за тем, как по щиколотку тонут стопы стариков в пламени дорожки, я серьёзно усомнилась, что хочу посетить праздник. Но Рея и Лайко шли бесстрашно, а силуэты их всё сильнее размазывались облачной дымкой. И я тоже решилась.

Стоило, конечно, ощупать мостик, проверить на прочность, потыкать хоть какой палочкой… Но я, зажмурившись, прыгнула прямо на него: будь что будет!

Ох! Ровно в горячий кисель нырнула!

Тепло пробрало от босых ступней до самой макушки, под ногами точно оказалась мягчайшая трава и хотелось бежать, бежать, бежать по ней! Я неосторожно глянула вниз, вспомнив, что нахожусь над обрывом, но плотная пена облаков обступила со всех сторон: вытяни руку — кончиков пальцев не видно. Только рыжая тропка мерцает. И я двинулась, ориентируясь на затихающие голоса стариков впереди.

И, чем дальше шла, тем отчётливее понимала, что мертвенная тишина гор сменяется гудением, какое можно услышать на лугу жарким летним днём. Гудение уступило место свисту, тот — чириканью, а ему на смену пришла… музыка! Звуки смешивались в единую трель, и та становилась песней — гимном жизни и теплу, такому редкому и такому желанному здесь, у заснеженных исполинов. Я ускорилась, надеясь застать невидимых музыкантов, и звуки стали громче, веселее, словно заманивали в танец.

А потом ночь и правда позеленела. Зелень вилась по закатной тропке, невесть когда успев захватить её в плен, поднималась по голым камням, росла прямо из них и расстилалась скатертью на равнине, укрытой туманом. Только избранные, те, кто знает про волшебный мост, те, кого пригласили, могли попасть сюда. И вот я оказалась среди них.

Среди странных существ, похожих не то на диких животных, не то на ожившие цветы, не то на людей в причудливых костюмах. Листья росли прямо из их пальцев, из длинных ушей, из ноздрей и глаз, из масок, словно пустивших корни в лица танцующих.

Я робко ступила на поляну. Спрятанная в чаше горы, она зеленела ярким островком, а поднимешь голову — повсюду снег. Да не просто снег! Я пискнула, осознав страшное: сверху-вниз, с камней за танцующими наблюдали снежные великаны. Неповоротливые и огромные, они дышали так медленно, что с трудом удавалось уловить, как вздымаются их груди. Но теперь я ясно видела и улыбающиеся рты, и согнутые колени, и руки, сомкнутые в недвижимом хороводе.

Кабы не баба Рея, я развернулась бы и бросилась обратно по тропинке, уже начавшей таять, как льдинка по весне. Но старуха, успевшая разжиться где-то зелёными масками, поймала меня за юбку.

— Горюшко, шо ты? Испужалась?

Я отрицательно замотала головой, хотя весь мой вид не оставлял сомнений: не просто испугалась, а пришла в ужас!

— А ты нябось думала, Ветер в горах токмо в потолок плюёть? А во табе! — В мой нос уткнулась старушечья фига. — Господин наш не погулять вышел! Он слядить, чтобы жители гор с Предгорскими не пересекались! Испокон веков Ветры за тем следять!

Жители гор… Значит, засмотревшись на сверкающий под солнцем снег, я не просто оступилась, а заметила кого-то из ледяных великанов! Высоко над нами один из них тяжело вздохнул, а на макушки осыпались снежинки.

К нам поспешил старый Лайко. Он заботливо отряхнул снег с рубашки любимой и опустил на глаза зелёную маску, похожую на те, что носили плясуны.

— Чаго вштали? — прошепелявил он, притопывая. — Ляшы точить явились али прашновать? Ать!

Лайко присел и подпрыгнул, выставив одну ногу в сторону, и Рея не устояла (а кто бы устоял перед таким кавалером?!) и, сунув мне маску из листьев жасмина, позволила увлечь себя в танец.

— Праздник, горюшко! — только и крикнула она, ныряя в толпу.

А я уставилась на листья, доверчиво прильнувшие к ладоням. Маска, точно не сплетённая из зелени, а живая, распушилась и пустила робкий побег цветка. Затем второй и третий, красуясь.

Все вокруг были в личинах и белоснежных нарядах. Шиповник, дуб, клён, тополь, сирень — разные маски, цветущие и зеленеющие, веселились, отбросив заботы и сомнения. Зелёная ночь! Середина лета!

В Предгорье тоже праздновали середину лета. Чинно кланялись друг другу, исполняли заведомо отрепетированный танец и рассаживались вдоль большого стола — каждый на своё место.

В празднике на горе своих мест ни у кого не было. Как не было и горестей, и страхов. Я поднесла маску к лицу, вздрогнув, когда прохладные листья коснулись скул, и позволила ветвям виться по волосам. Тронула строгий пучок на затылке… Не дело распускать его на людях… Ну да и людей здесь, кроме Реи и Лайко, нет! К тому же я в маске… А значит, уже не совсем я.

Я вынула шпильки и с облегчённым вздохом растрепала причёску.

Песня ли стала громче или я отбросила сомнения?

Я сделала несмелый шаг и засмеялась, как девчонка. Кто увидит меня здесь? Кто узнает? Маска скрывает личину, праздник пьянит, музыка заглушает скорби, а неведомые существа с хвостами, рогами и зелёной кожей заманивают в пляс.

Чья-то тонкая рука ухватила меня под локоть, покружила и выпустила. Ленты на платье завихрились, поднимаясь и снова опадая. Я поддалась порыву: пробежалась и прыгнула, на миг поверив, что и правда лечу. А потом приземлилась и провернулась, чтобы снова быть подхваченной под руки и понестись единой цепью меж волосатым мужичком с козлиными ногами и девицей, кудри которой были зелены, как гирлянды винограда.

— Поспешай, поспешай! Зелёная ночь не вечна! — звенели их голоса. — Радуйся, празднуй!

Музыканты отплясывали не хуже остальных празднующих: вот флейтист, ударяя друг об друга в воздухе копытцами, упал на колени, выдавая хитрую трель специально для девицы, кожа которой была прозрачна так же, как и её одеяние, не скрывающее прелестей. Девица увлекла музыканта за собой и скрылась в тумане, а их место в ручейке заняли Рея и Лайко. Я с трудом узнала их: скачущие как молодые, они не в такт подпевали, удивительным образом не портя песню, а придавая ей ещё больше красок.

— Старый охальник! Куды, куды лапы-то тянешь? — напоказ возмущалась старушка, не давая Лайко отнять рук от пояса.

Старик игриво ругался в ответ:

— Вертихвоштка! Ишь, заворожила!

Полузмей с тамбурином пощекотал кончиком хвоста рыжую, как лисичка, девчушку, а та отобрала у него инструмент, добавляя его звон в перестук браслетов на запястьях, поросших редкой медноватой шерстью.

Мне бы испугаться… Но Зелёной ночью я была одной из них: одной из странных хохочущих существ, лишь отдалённо похожих на людей. Жасминовые ветви маски переплетались с моими волосами, точно с лучами солнца, а платье стало крыльями. Я всё плясала и плясала, поддавшись всеобщему хмельному настроению и, не задумавшись, пригубила напитка из дымящейся чаши, к которой прикладывались поочерёдно все празднующие и, я видела, Рея и Лайко тоже.

Что пьянило больше: странное зелье, которым маленький человечек с бубенцами на шапочке и хитрющими глазами обнёс гостей, или сам танец? Того не ведаю. Но плясала я, будто последний раз. Скакала, изгибалась, взмахивала руками и свистела, вторя незнакомым словам. И никто не осуждал, не смотрел косо, не оценивал, насколько изыскан танец и заучены движения. Мы — маски. Мы — не мы. Было бы, перед кем притворяться!

— Зелёная ночь не вечна!

— Радуйся, празднуй!

— Поспешай, поспешай!

— Танцуй, пока не настало утро!

Я — жасминовые побеги. Нежные белые цветы, готовые осыпаться от неосторожного касания, распускающиеся лишь когда на них не смотрят, самозабвенно пахнущие после дождя, когда некому следить за ними. Увядающие, стоит только сломить ветку и поставить в вазу.

А рядом со мной — Левкой, Трилистник, Клевер и Хмель.

Хмель чудо как хорош! Высок и статен, двигающийся так, словно сам создавал мелодию, изящен и расслаблен.

— Потанцуй со мной! Нет, со мной! — нараспев требовали девушки вокруг него.

Но мужчина в маске Хмеля не снисходил ни до кого, всецело отдаваясь лишь одной женщине — музыке. Многие красавицы надеялись увлечь его за собой, тянули под одеяло тумана, но он был непреклонен и оставался на поляне, храня верность избраннице-песне. Он глянул на меня мельком — остро и цепко — и тут же отвернулся, потеряв интерес. И я тоже не стала навязываться: плясунов, хоть и не таких искусных, было хоть отбавляй.

Меж мной и хмелем вырос другой танцор. Приземистый и крепкий, с лягушачьей блестящей кожей, посверкивающей капельками влаги. Из-под маски-кувшинки, попахивающей тиной, виднелся лишь широкий безгубый рот от уха до уха. То и дело мелькал длинный липкий язык, облизывающий этот рот и собирающий росу с маски. Лягух ухватил меня за бёдра и потянул в сторону, туда, где клубился непроницаемый туман.

— Нет-нет, — засмеялась я, не поддаваясь, — танцуем!

Лягух послушно зашлёпал вокруг своими широкими ступнями с длинными перепончатыми пальцами, я только успевала убирать ноги, чтоб не оттоптал!

— Красивая! — обдал он меня запахом застоявшейся воды. — Пойдём!

— Зачем же? — вновь отшутилась я. — Тут и так хорошо!

— Со мной пойдём, со мной! — захохотала пробежавшая мимо девица с беличьими ушами, хватая Лягуха за край плохо выбеленной рубашки.

Он отошёл немного, но оглянулся и вернулся ко мне.

— С тобой хочу! — пояснил он, неловко и всё более раздражённо пританцовывая.

— Знаю я, чего ты хочешь!

Я погрозила Кувшинке пальцем и отвернулась, дескать, натанцевалась с тобой, боле не интересен. Но он упрямо вырос с другой стороны.

Из тумана, обступившего поляну, слышался пошлый смех и жаркие шепотки. Я, может, и наивна, но не глупа. Того, для чего туда уходят, мне не надобно! И, хоть явилась сюда повеселиться, рассудок не теряла. Всё-таки у меня имелся жених, пусть и нелюбимый. А раз принесла клятву верности, приняв клеймо невесты, негоже её нарушать!

Зелье, которым обнесли гостей, на кого-то действовало расслабляюще, на иных веселяще. Лягуха же оно раззадорило и добавило упрямства, коим он, видно, и так обделён не был. Он сжал в кулак ленты моего платья и натянул, как поводья, не давая ускользнуть. Я растерянно огляделась: ни Реи, ни Лайко рядом нет. Не за кем спрятаться! Пригрозила ухажёру:

— Не заигрывайся!

Но он проигнорировал, наматывая ленты на кулак плотнее и заставляя приблизиться, иначе платье порву.

Липкий язык по кругу медленно очертил безгубый рот.

— Пойдёшь со мной, — не то спросил, не то приказал Лягух.

— Вот ещё! — фыркнула я, наступая на широкую перепончатую ступню пяткой и проворачиваясь, надеясь скрыться.

Ох и зачем я притащилась на этот праздник! Верно мама говорила: от веселья ничего хорошего ждать не приходится! Сидела бы себе в особняке, в комнате у камина, радуясь, что никому не нужна…

А Лягух оказался крепок — не вырваться! Он притянул меня к себе и заявил:

— Моя будешь!

И что теперь? Кричать и рваться, портить обидой праздник? Нет уж! Мать учила меня справляться самой! Увести спор в шутку не удавалось, и я, не пытаясь боле быть вежливой, размахнулась и дала ухажёру затрещину.

— Не лезь!

Глаза под маской кувшинки опасно сверкнули жёлтым, зрачки сузились.

— По-хорошему не хочешь? — прошипел Лягух. — Пойдёшь по-плохому!

Он набрал в грудь воздуха, раздуваясь и увеличиваясь. Вздох, второй, третий — и вот уже не приземистый лягушонок придерживает меня за талию, а настоящее чудовище выше иного богатыря ростом! Кожа его натянулась, просвечивая нечеловечески изогнутые кости. Казалось, вот-вот лопнет! А лапищи, каждая из которых стала в две моих ладони, обхватили меня и оторвали от земли.

Вот утащит в туман — и… Мамочки, что же это чудище со мной сделает?! Я забилась, приготовившись кричать и позорно звать бабу Рею на помощь, но кто-то, мне пока невидимый, подпрыгнул и звонко шлёпнул Лягуха по лысой макушке.

— Не порти праздник, — спокойно, но непререкаемо, велел мой спаситель.

— Пош-ш-ш-шёл! — зашипел на него монстр, но тут же неловко упал навзничь, уронив и меня.

А защитник в маске хмеля стоял как ни в чём не бывало, будто это не он поставил Лягуху ловкую подножку, а тот сам оступился. Он протянул мне руку, а я, не дожидаясь, пока нежданный кавалер очухается и развяжет драку, подала свою, лишь бы скорее оказаться от него подальше.

Хмель вздёрнул меня с земли, приобнял за плечи и шепнул:

— Не бойся. Пойдём.

Позади разъярённый Лягух, который теперь уже из одного своенравия от меня не отстанет, впереди — клубы тумана, в который одна за другой ныряли парочки. Вестимо, зачем! Но знакомых стариков всё не видать и иного защитника, кроме того, что нашёлся, не было. Я опасливо спросила:

— Не тронешь?

— Не трону, — засмеялся он и добавил: — Если сама не захочешь.

Он был чем-то смутно знаком, этот танцор в маске хмеля. Но волшебный напиток пьянил, а мысли ускользали, едва пощекотав рассудок пушистыми хвостиками. Не для того здесь собрались празднующие, чтобы думать, а для того, чтобы оставить тяжкие думы за пределами зелёной поляны. Утром они вернутся, но сегодня, Зелёной ночью, можно творить безрассудство. И я доверилась Хмелю, ведь что-то внутри и правда подсказывало: не тронет. Если не захочу.

Захочу ли?

Он приподнял мою руку за кончики пальцев, едва касаясь, и позволил провернуться под своей. Ветер поиграл лентами платья, и на мгновение снова показалось — сейчас взлечу!

А Хмель, не допуская неприличных объятий, танцевал со мной к краю поляны. Наверное, ему тоже хотелось скрыться от навязчивых девиц, жаждущих уединиться с ним под облачным навесом.

Я улыбнулась, не в силах скрыть гордость. Пусть мы ныряли в перину тумана не ради общества друг друга, но всё же Хмель был красив. Лицо его прятала маска, но стати не спрячешь: с гордо выпрямленной спиной, но расслабленно опущенными плечами, со смуглыми предплечьями, увитыми нитями жил, как плющом, с длинной шеей и тонкими пальцами, с босыми ступнями, он был хорош собой. На диво хорош! И он кружился со мной, на зависть всем вокруг.

Он склонил голову в ироничной благодарности за танец, и тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины, упали на лицо, скрывая насмешливый взгляд. Я тоже ответила ему поклоном, куда менее выверенным, чем его собственный, конечно. А потом Хмель по-доброму рассмеялся и толкнул меня в туман.

Музыка стала тише, точно мы были не в шаге от лужайки, а намного дальше. Шёпот других парочек вился над травой, но увидеть ни одну из них было нельзя. Да оно и к лучшему: вряд ли они занимались чем-то, что уместно для посторонних глаз.

— Спасибо, — от души поблагодарила я своего рыцаря. — Напиток раззадорил гостей. Не каждый способен понять слово нет…

Хмель небрежно пожал плечами, усаживаясь в заросли клевера:

— Напиток пригубили все, но не каждый позволил себе лишнего.

Подумав, я опустилась рядом. А куда ещё деваться? Бродить в тумане до рассвета, рискуя наткнуться на одну из парочек?

— В маске всякий чувствует себя свободнее… — неожиданно вступилась я за Лягуха. Всё же он не желал зла. Это я пришла на праздник, к нравам которого оказалась не готова.

Подтянув одну ногу и обняв колено, Хмель покачал головой:

— Зелёная ночь не надевает маски. Она снимает их.

Он повернулся и наклонился ко мне, а я, отпрянув, неловко упала на локти. Хмель не стал насмехаться, лишь улыбнулся краем рта моей неуклюжести.

— Кто ты? — спросил он. — Я тебя знаю?

— Как знать… — развела руками я.

— Сними маску.

— Нет.

Он не потянулся, чтобы самому сорвать жасминовые листья. Лишь спокойно кивнул: Зелёной ночью всякий имеет право скрыть личину, сама магия праздника тому помогает.

Ладонь незаметно переползла по траве и его длинные пальцы едва коснулись моих. Я хотела отдёрнуть руку, но не нашла в себе сил. Быть может, касание случайно? В тумане мы друг друга-то с трудом можем разглядеть!

— Ты знакома мне, — уверенно повторил он, прикрыв глаза, надеясь ухватить какую-то мысль, но, не сумев, растерянно улыбнулся. — Не помню. Зелёная ночь не даёт нарушить свои правила… Все останутся в масках. Но я хочу запомнить тебя.

Он убрал мои волосы за уши, провёл ладонями по плечам сверху-вниз. И подался вперёд, легко, едва ощутимо касаясь губами губ.

— Ты обещал, что не тронешь! — обиженно вскрикнула я, вскакивая, как ошпаренная.

— Соврал, — как ни в чём не бывало ответил Хмель, не делая попыток подняться или остановить меня. — Неужели осудишь за такую малость?

Поразмыслив, я не стала злиться. Всё же танцор не обидел меня, а легкомысленными поцелуями обменивались все на поляне. Меня трижды за ночь успели чмокнуть в щёки и один раз в губы, но то была смешливая девчонка с зелёными волосами.

Я осторожно опустилась на колени, расправив платье.

— Больше не тронешь?

— Ни за что на свете! — поклялся наглец и тут же нарушил слово, заключив меня в объятия.

Поцелуй был долгим, горячим и сладким. От него скручивало живот, а дыхание опаляло шею и плечи. Мягкие губы ласкали мои бережно, вопросительно: не оттолкнёшь ли? И я, хоть мысленно ругала себя последними словами, не отталкивала, но и не притягивала его к себе, опасаясь потерять рассудок. Так и сидела, опустив руки по швам и позволяя ему обнимать меня, запускать пальцы в волосы, натягивать их на границе боли и наслаждения.

Когда его руки скользнули ниже, стягивая платье с плеч, я встрепенулась. Что же это такое я делаю?! Я — невеста Ветра! Та, что поклялась ему в верности, та, что не имеет права нарушить слово во имя спасения города!

— Пусти, пусти!

Я судорожно стиснула ворот его рубашки, притянула к себе, не желая признавать, как сильно не хочется вырываться из хмельных объятий, и оттолкнула.

— Проклятая ночь! — выкрикнула я сквозь слёзы, разрываясь надвое между желанием и долгом. И, не оглядываясь, убежала.

Хмель ничего не крикнул мне вслед, не попытался остановить или погнаться, хотя, стыдно сказать, часть меня желала этого. Но, я чувствовала, он смотрел мне в спину до тех самых пор, пока я окончательно не скрылась в тумане. И нехорошим был этот взгляд…