Глава 7. Паша иди, погуляй

У всех нормальных людей после загула следует сон, а у Паши Канарейкина была уборка разгрома, который они устроили с Кирой в порыве скандала. Раскиданные яблоки, осколки разбитой посуды, разбросанные ботинки, вещи, куртки и даже кот, который, как оказалось, на время ссоры спрятался под диван и никак не желал выходить. Выковыривать Сникерса оказалось тем еще приключением. Котяра никак не желал вылезать, периодически шипя, сверкая глазами и отмахиваясь когтистой лапой, при попытке схватить его.

— Ах, ты ж мешок шерсти, — пробухтел Паша, выуживая кота из-под кровати шваброй, но тот только огрызался. Наконец, путем двойных уговоров и манящего запаха копченой колбасы, удалось выманить шотландца наружу, который подозрительно покосился на них, затем бросил взгляд на колбасу в руках Киры и обиженно вышел из комнаты, задрав хвост.

— Может быть, уберемся утром? Я бы помогла, — Кира озадаченно оглядела погром, наблюдая, как носится по квартире Павел с тряпками, порошками, тазиком и шваброй наперевес. Даже отыскал где-то лейку и полил один единственный цветок, одиноко стоящий на подоконнике — кактус. Кажется, он достался им в нагрузку от хозяйки квартиры, а может от прошлой соседки Киры, в чем последняя была неуверенна.

— Ну, уж нет! В таком сраче, я не усну, — буркнул Павел, принимаясь, перебираясь статуэточки, книги и прочую мелочевку, расставленную по полкам и щедро кем-то надаренную. Кира предпочла не мешаться. В конце концов, попадаться сейчас под горячую руку ворчащего на мелкий мусор и всякие сувениры, мешающие вытирать пыль с полок, как подписать себе смертный приговор. Если Кенар вздумал убираться, лучше молча исчезнуть с глаз его долой.

Еще спустя полчаса, Кира уже благополучно спала, укрывшись теплым одеялом, впервые засыпая не на мокрой подушке, слушая мурчание улегшегося рядом Сникерса и шум, производимый манипуляциями Павла. Ведь теперь точно все будет хорошо. Должно быть.

Вы когда-нибудь просыпались трезвон будильника и колоколов одновременно? Ну, то есть не где-то за окно, а вот прямо над вашим ухом?

Вот Паша именно так и проснулся ранним утром в выходной, чувствуя, как в его голове стучит молотом, в ушах звенит, а глаза едва могут разлепиться. Он не глядя, нащупал телефон, щурясь и смотря на время — 9 утра. Какого черта? Он уснул в шесть и жаждал нормально отоспаться, тем более после того, как полночи выпивал сначала в баре, потом в такси, потом ссора с Кирой, а потом уборка!

— Подъем, Кенар, я приготовила блинчики!

Пугающе громкий голос Киры раздался прямо над его головой и Паша, с трудом оторвав голову от подушки, все еще держа телефон, разлепил веки и уставился с удивлением на стоящую перед ним Киру. Со звенящим будильником в одной руке и кастрюлей с веничком в другой. Она поставила будильник на столик, стоило тому отзвенеть и, перехватив покрепче кастрюлю, принялась с шумом помешивать тесто внутри.

— Ты сбрендила? — выдохнул он, с трудом сглатывая. Во рту была настоящая пустыня и ощущение, будто туда нагадил Сникерс. Кира загремела громче и решительнее, заставив Кенара подпрыгнуть, с ойканьем схватившись за голову, качаясь со стоном из стороны в сторону. — Да прекрати греметь!

Шум смолк, послышалось только шумное дыхание девушки и блаженная тишина.

— Я подумала, что нам надо сделать блинчики, — оскалилась Кира как-то еще более радостно, отчего Паша заподозрил, что его Львенка за ночь заменили на этого злобно смотрящего на него робота, который сейчас как-то подозрительно на него глядел. В голове что-то шевельнулось, но мозг был не готов обрабатывать данные, выдавая ошибку за ошибкой.

— Что происходит? — хрипло спросил Паша, сбрасывая одеяло, проведя рукой по густым волосам и тут же замер от хищного взора Леоновой.

— Блинчики, — повторила она, а желтые глаза сузились, как у кошки. Парень огляделся в поисках кота, который обычно в такие моменты крутился рядом, и стало еще более жутко. Сникерса не было.

Он уснул и проснулся в альтернативной реальности в Аду?

— С яблочным джемом, — добавила Кира, смотря на него решительно снизу вверх, и ткнула в него испачканным веничком, нисколько не заботясь о брызгах теста. Паша опасливо отклонился, все еще пытаясь сообразить, что происходит. — Только попробуй отказать! И блинчики у нас будут с мясом, — рыкнула она, вновь погрузив веничек в кастрюлю, продолжая с шумом помешивать тесто.

— А… в честь чего блины? — осторожно спросил Кенар, отступая на шаг, медленно и аккуратно. Мозг уже был близок к нахождению ответа, который плавал где-то на задворках сознания, но еще не был так очевиден.

— Так масленица, — как можно более равнодушно ответила Кира, продолжая помешивать тесто

Паша сузил глаза и сделал еще один шаг к выходу.

— Масленица закончилась полторы недели назад, — скептически потянул он и тут же пожалел. Венчик замер в руках девушки, а сама она сделала шаг вперед, изучающее разглядывая его с ног до головы.

— А у нас она с опозданием, — хмуро потянула Леонова, наклонившись к нему еще больше и Паша невольно отпрыгнул, — ты что против?!

— Нет! — выдохнул Кенар, бросившись из комнаты, крикнув по дороге, — я щас, это, в душ. Ты давай пока там, пеки, джем наводи, скоро буду!

— У нас масло кончилось и сметана! — крикнула она ему вслед, но Паше было уже плевать. Он захлопнул двери ванной, выдохнул и сполз по ней спиной, застонав, ударившись в расчеты, которые быстренько произвели его мозги, выдавая ему неутешительный ответ.

Какого черта он накаркал?

Кто его тянул за язык?

— Кенар!

Паша подпрыгнул, покосившись на дверь в ванной, а за ней Кира мягко, почти нежно, проговорила:

— Имей в виду, попытаешься смотаться из дома, я это запомню и потом блендером из тебя тесто сделаю.

Канарейкин вздохнул, тоскливо вытянув ноги на кафельной плитке ванной, стерилизованной под серый камень, с грустью прикидывая, что теперь три дня придется жить, как на минном поле, потакая чудачествам и выкидонам своей обычно спокойной соседки. А все потому, что Леонову так не вовремя настигли месячные!

Пока мылся, мысленно боролся с дремотой. Задерживаться в нынешнем состоянии Киры, а судя по решительным действиям и шуму, который она воспроизводила на кухне — у нее еще и первый день. Самое начало кошмара. И это сразу после того, как они помирились. Интересно, почему они не прошли раньше? Насколько Паша мог помнить, а за почти три года их совместного проживания он уже успел изучить ее цикл, месячные у Киры должны были пройти еще в начале месяца. Уж не ясно, временный отъезд или стресс так повлияли, что сбился привычный график, но именно сейчас, когда они только-только помирились, это было, как обухом по голове со всего размаху. Потому что именно в эти три дня Кира впадала то в меланхолию, то в ярость, то в депрессию, то в экспрессию, то смеялась, то плакала, а Паша был вынужден вышагивать в такие дни на цыпочках и даже дышать не громко, дабы не Бог не вздумала лишний раз о нем вспомнить.

Во всяком случае, прежние три года ему это успешно удавалось. Трудно было только первые полгода, а потом привык. Не мог же он отвыкнуть за какой-то жалкий месяц?

— Паша!!

Рука самопроизвольно задела полочку, обрушив многочисленные баночки с шампунями, кремами и маслами на пол, а сам Кенар в попытке их поймать, ударился головой о стенку кабины, шикнув от боли.

— Паша, ты что, уронил опять мой шампунь? Ты его разбил да? Я слышу, что ты там копошишься, громко!

— Женщины и их гребаные циклы, — цыкнул Кенар недовольно, подбирая баночки и стягивая с батареи не глядя розовое махровое полотенце, заворачиваясь в него. Закинув в стирку домашние штаны и футболку, понял, что не захватил своих вещей, пока убегал и тяжело вздохнув, повернул защелку, выглядывая наружу в коридор. И тут же наткнулся на недовольный взор и скрещенные под грудью руки.

— Это что, мое полотенце? — мрачно поинтересовалась Кира, взглядом указывая на то, чем он обмотался в районе бедер и Паша опустил глаза, вздыхая тяжело.

Все-таки отвык он за этот месяц. Сильно отвык.

Леонова втянула с шумом носом воздух, готовясь открыть рот, чтобы высказать все, что накопилось в ее голове, как Кенар не раздумывая, шагнул вперед решительно и обхватив ее лицо ладонями, прижался губами к ее губам в жарком, удушающем, а главное очень действенном поцелуе, потому что девушка мигом расслабилась, отвечая на него и обхватив его запястья.

Не дав себе, погрузиться в удовольствие еще глубже, все равно там ничего в ближайшие три дня не светит, он оторвался от ее губ, глядя в затуманенные янтарные глаза, и решительно произнес, разворачивая девушку спиной.

— Львенок, прости меня, я больше так не буду. Давай я заглажу свою вину и схожу в магазин за маслом! — проскандировал он, не давая ей вставить хоть слово поперек.

— Но…

— И сметану куплю, и молоко, и хлеб и твои любимые мягкие пряники с шоколадом!

— И чипсы… — вставила Кира со вздохом, шагая под напором Павла в сторону кухни. Они остановились у дверей его гостиной, и девушка замерла, почувствовав, как пропали его сильные, горячие руки с ее плечи и стало в миг тоскливо, грустно. И захотелось плакать. И тортик. И можно еще Пашу и желательно без полотенца.

— И их тоже, — закивал Паша, шагнув в проход своей комнаты, схватившись за ручку, но очнувшаяся в миг Кира, не дала ему это сделать, задержав дверь рукой, хищно оглядев его с ног до головы, отчего как-то стало не по себе.

— Тортик мне купи, — заявила она, а затем, подумав, брякнула, — и прокладки. А то у меня кажется, заканчиваются. Те самые. Голубые с крылышками, много капелек, где еще забавные облачка и василечки. Ты же помнишь? — вновь с давлением в голосе поинтересовалась она, и Кенар осторожно убрал ее руку, улыбаясь во все тридцать два:

— Помню. Я все помню, львенок. Ну давай, у нас там масленица на носу. Блины, джем, яблоки, чао, — он послал ей воздушный поцелуй и захлопнув двери, выдохнул, слыша как девушка потоптавшись, двинулась на кухню, а из-за кресла выглянула морда перепуганного Сникерса с большими-большими глазами от страха.

— Да, мужик. Настали тяжелые времена. Но ничего, мы справимся, — подняв кулак в воздух, Паша сбросил полотенце, двинувшись к своему шкафу.

Из дому убегал буквально на цыпочках. Осторожно, молча и пробираясь, как Штирлиц в кустах, слыша, как гремит чем-то на кухне Кира, ругаясь то на сковородку, которая не хотела жарить, то тут же шмыгая носом под какую-то слезливую историю по ТВ. Идея вообще где-нибудь потерять в эти дни, как он делал первые месяцы, сейчас вновь посетила его голову, но Паша ее решительно отмел. Во-первых, потому что обычно стабильно спокойная Кира бывала такой всего раз в месяц. Во-вторых, такая сильная эмоциональная качка бывала только первый день. Дальше все проходило гораздо легче и порыв то убить, то поплакать уже не было. Просто оставлять ее в таком состоянии было бы как-то неправильно, тем более, это тоже часть их общего быта. Пусть и не самая приятная.

Паша, сунув в рот сигарету, двинулся в сторону ближайшего супермаркета через пару улиц, где можно было достать все и сразу, а не бегать, выискивая нужное по мелким точкам. Ветер приятно трепал волосы, ранняя по всем весна в этом году уже радовала погодой. Повсюду таял намерзший на лужах от растаявшего снега лед. Люди, уже перебравшиеся в весеннюю одежду и обувь, сновали туда-сюда этим ранним субботним утром: дамы в сапожках на шпильках, мужчины в кроссовках и ботинках. Пачкая подошвы, они перепрыгивали через грязь и лужи, а также местами залежавшийся и не успевший растаять снег. Кто-то ругался под нос, кто-то наоборот не пренебрегал тем, что может промочить ноги, решительно шагая по своему маршруту, заданному на сегодня.

Звонок смартфона прервал Пашины размышления, и парень выудил его из кармана пальто, глянув на номер звонящего, проведя пальцем по экрану. Чтобы ответить на звонок.

— Ты жив? А то Тасманов там что-то мне утром в трубку промычал и кажется, я слышал женский голос позади, — Кенар усмехнулся, привычно обходя прохожих и стараясь никого лишний раз не касаться, держа телефон у уха.

— И тебе привет, Радов. Я жив, точнее относительно жив и иду в магазин, — хмыкнул Павел, перепрыгивая широкую лужу, занявшую почти весь тротуар по сухим участкам, недовольно зыркнув на прыгавшего по ней школьника. Который от его взора едва не пропахал носом асфальт. — Надо купить сметану и прочую фигню. У меня тут масленица намечается.

— Она ж закончилась давно уже, — удивился Сергей и Паша закатил глаза, обгоняя по бордюру ползущих впереди старушек, тоже занявшись всю дорогу, отодвинув трубку и рявкнув недовольно:

— Живее можно?! Что как обмороженные кильки на перевалочном пункте Уссурийск-Суйфэньхэ?!

— Хамло! Еще и матерится!

Паша удовлетворенно шагнул вперед, не обращая внимания на пыхтение позади себя, рассеянно разглядывая вывески магазинов и кафешек, вновь сунув телефон к уху.

— Это у тебя закончилась, а у Киры только началась, — хмыкнул он и тут же услышал в трубке гробовую тишину, — Серый? — озадаченно поинтересовался, и наконец, на том конце мрачно спросили:

— Кенар, ты, что ее простил?

Паша тяжело вздохнул, слыша этот отеческий недовольный тон своего лучшего друга Сергея Радова, обводя взглядом улицу и прикидывая, где бы лучше перейти дорогу.

— Да. И прежде, чем начнешь читать нотации я был не против, — отозвался Павел, решительно пресекая любые попытки наезда на Киру. Не сейчас точно, даже не завтра. Да и вообще не в ближайшее время. Не хочет он пока об этом думать и о том, что между ними сейчас происходит. Пока она в таком состоянии и пока они даже не добрались нормально до целостных отношений со свистоплясками в постели, романтикой и розовыми соплями, о чем можно еще рассуждать.

— Я просто не хочу повторения того же самого. Ты мое мнение знаешь, Кенар. Мужик ты взрослый, умный, вот только из-за этой бабы твои умные мозги набекрень стоят и извилины поперек, — пробурчал Сергей и Канарейкин хмыкнув, шагнул на пешеходный переход с остальной толпой.

— Сейчас мне все равно не до этого. Меня нужда выгнала в магазин. Сильная, безжалостная нужда выгуляться, — потянул он и на том конце снова замолчали, а затем раздался тихий смех, перерастающий в гомерический хохот. Да, умный Сергей тоже все понял сразу и даже быстрее, чем паша с бодуна.

— Ну, что Паша, — ехидно ответил Радов, смакуя эту новость, — иди, погуляй. Пока еще можно. Женщи-и-ины они такие, да. — Хохотнул он в очередной раз и Павлик, тяжело вздохнул, приметив яркую вывеску супермаркета, видневшуюся между домами. Вот прав все же Радов. Женщины такие женщины и имя им — коварство и суровая жизнь с перерывами на боевые действия раз в месяцок.