27. Засада

Вячеслав

Беззвучным сайгаком скачу по комнате, натягивая на себя одежду.

Олеся спит, свернувшись калачиком. Лицо расслабленное, ресницы слегка подрагивают, когда я стучу пятками по полу.

От ее безмятежного вида все внутри меня сжимается. Я не должен оставлять ее сейчас, но выбора нет.

Если тебе в ухо орут: «Код красный», то ты не телишься, а выполняешь приказ.

Тихо выскальзываю в коридор и прикрываю за собой дверь. В голове гул: и дело не во сне, которого не было, а в дурацком предчувствии. Я в них не верю, предпочитая полагаться на профессионализм, но на душе неожиданно паршиво.

Радует лишь то, что контрабандисты активизировались и выдали себя, а это значит, что операция «Станция» скоро закончится.

Лифт едет вниз слишком медленно. Из зеркала на меня смотрит усталый мужик в возрасте, каких обычно называют неприкаянными. Ей-Богу, если сегодня все пройдет хорошо — женюсь на тыковке.

Естественно, после того, как снова огребу скалкой по голове — еще одного секрета она просто так мне не спустит.

Выныриваю в прохладную темень и завожу машину, нужно мчать на станцию. Меня уже ждут.

Завожу джип, давлю на газ, и сразу вспоминаю про главное. Достаю телефон и набираю Миху.

— Что случилось? — сонным шепотом спрашивает он.

— Слушай внимательно, — выдыхаю. — Меня дернули на позицию.

— Опять?

— Не опять, а снова, Мих. По-братски, мне нужно, чтобы ты с утра разбудил Олесю и отвез их с сыном в город.

— Нет проблем, но что ей сказать?

— Скажи… да что хочешь скажи, придумаешь. Главное, что никаких намёков, где я.

— Она спросит, Слав. Ты же знаешь.

— Ни слова, Мих! — рявкаю. — Ни. Слова! Пока я не выйду на связь.

Миша шумно выдыхает.

—Хорошо. Я прикрою.

— Спасибо. Ульяне тоже не разболтай, две рыжие фурии захотят вытрясти из тебя душу.

— Без тебя знаю, — бормочет он. — Давай, брат. Вернись нормально.

Сбрасываю вызов и кидаю телефон на пассажирское сиденье.

Внутри все стянуто проволокой: времени мало, чувств много. Нужно собраться и думать о цели, а не о том, как было бы здорово, если бы после сегодняшней ночи Олеся забеременела.

Гидроцикл с водителем с базы уже ждет у причала. Не разговариваем — в ночной тишине каждый звук — это привлечение внимания.

Достаточно мотора, который взвывает, когда нас срывает с места. Солёные брызги секут лицо, а в груди давит давно забытое напряжение перед началом любой операции.

Вижу очертания берега. Темные скалы вырастают из воды, как застывшие волны. Вырубаем технику и подходим без огней с южной стороны.

Всплески воды сопровождают наш путь до острова, в глубине которого таится штаб.

Под навесом первым делом встречаю Быкова. Он кидает мне рюкзак:

—Титов, за тобой восточный склон. Тут оптика и аптечка. Сделай так, чтобы последнее тебе не понадобилось.

—Принято.

— Работай тихо.

Быстро переодеваюсь в камуфлированный термокостюм, натягиваю шлем с рацией, перчатки. Мышцы напряжены — нервная система уже работает в режиме боевой готовности.

—Без команды не рыпаемся, — Быков инструктирует команду. — В бой не лезем, пока не обнаружим всех. По команде работаем на захват с минимальным шумом.

Киваю.

Мы с парой ребят крадемся вдоль леса, и я остаюсь на своей точке, откуда открывается обзор на половину бухты.

Залезаю под сухие ветки и укладываюсь в непросматриваемую ложбину. Над головой глухо шелестят кусты, в лицо дует с моря.

Вынимаю бинокль и оцениваю темный горизонт. Замечаю лишь светлую моторную лодку — она явно принадлежит кому-то из гражданских. Возможно, рыбаки. Неудачное время они выбрали.

По очереди рапортуем нашим, что все чисто, и теперь начинается самое сложное — ожидание. В момент открытого столкновения ты действуешь на чистом адреналине, а наблюдение съедает уйму энергии на моральную подготовку к возможному конфликту.

Проходит больше часа. Почти не двигаюсь, только пальцы время от времени сгибаю, чтобы не затекли.

Вслушиваюсь в каждый шорох, и до поры до времени улавливаю лишь собственное сердце и шипение связи в ухе.

Однако, скоро появляется движение.

Безошибочно определяю всплески от весел, а затем замечаю огоньки. Два еле заметных луча, как от карманных фонариков.

Прижимаюсь к земле плотнее и навожу оптику: на фоне воды показывается темная лодка с накрытым тентами грузом поверх.

Разбираю два силуэта. Один спрыгивает у носа, второй за корму толкает лодку к берегу.

Двое. Это слишком просто. При количестве затраченных на поимку сил, здесь должна работать целая группировка.

Я оказываюсь прав: один из силуэтов поднимает фонарик и трижды коротко моргает в лес — это условный сигнал.

Ему отвечают.

Всё, пошло. Это они.

Не дыша тянусь к кнопке на наушнике-рации и одним коротким нажатием отправляю сигнал на базу. Нам важно проследить весь путь груза и успеть перехватить как можно больше соучастников.

Если сработать четко и не спугнуть их, то наши накроют серьезную группировку и заработают пару звездочек на погоны. А я — спокойную жизнь.

Слышу приближающиеся шаги — берцы вибрируют по земле. Явились, родненькие! Еще трое.

В наушниках трещит: «Видим их, берем на прицел, стягиваем группу. Лежи тихо!»

— Сюда, — кричат с берега. — Разгружай!

Среди их переговоров разбираю и новый звук — тарахтение подвесного мотора разносится по глади воды.

— Э, это что за хвост? — возмущается кто-то, и я быстро прикладываю бинокль.

К берегу подходит еще одна лодка. Та самая, светлая. И, к своему сожалению, я ее узнаю. Старая двухместная дура, на которой дед Игнат иногда выходит в море закинуть свою старую удочку с катушкой.

Это он. Только он мог сейчас сунуться сюда без спроса.

—А ну, пошли вон с острова! — раздается прокуренный голос деда Игната.

Я смотрю через оптику и вижу, как он встает в полный рост на своей шлюпке и трясет веслом.

—Бляха, — выдыхаю почти беззвучно и давлю кнопку рации два раза подряд. — Нарушение периметра. Местный.

В ответ в ухо:

—Подтвердить. Ты уверен?

—Да, это смотритель маяка. Один.

И это полная задница. Потому что он лезет прямо в пекло, где контрабандисты уже разгружают ящики. И если не вмешаться — дед может поплатиться жизнью.

Смотрю на силуэт Игната, к которому приближаются двое вооруженных контрабандистов, явно не ожидавших засады.

— Ты чё, дед, нюх потерял? — рычит один из преступников, сжимая в руке автомат.

— Я вас, паскуд, давно заприметил! — огрызается дед. — Проваливайте, пока живы!

— Убери свидетеля, болтает много, — кидает кто-то с берега, и я отчетливо слышу звук затвора.

В ухе стрекочет:

— Титов! Не вмешиваться, не то спугнем раньше времени! Отслеживаем путь до их базы.

Твою ж мать!

Если выскочу — спалю позицию, и операция накроется. Не выскочу — на моих глазах убьют старика.

— Подтверди, Слава!

Вместо ответа срываю с себя наушник.

Я точно не собираюсь сидеть в засаде, наблюдая, как Игната прикончат. Тело сжимается тугой пружиной, и с той же силой разжимается, выбрасывая меня вперед.

С треском ломая ветки, бегу к берегу, и, перепрыгнув через корягу, вылетаю на песок.

— Брось оружие! — ору на бегу и тараном врезаюсь в того, кто целился в деда.

Валю его в воду прямо у носа лодки Игната, а вдогонку прилетает мой кулак.

Второй замахивается прикладом, но я успеваю развернуться и ударить его коленом в живот. Работаю на чистом эффекте неожиданности.

— Шухер! Засада! — орёт кто-то сзади, а следом я слышу выстрел — просвистело прямо над ухом.

— Ложись! — кричу на деда, который внезапно контузился и продолжает истуканом стоять в лодке.

Новый залп с берега, Игнат охает и пригибается, а я прыгаю за корму.

Как оказалось — поздно: мое бедро запоздало пронзает горячей пульсацией. Прикладываю руку к месту жжения, и моя ладонь оказывается в крови, пуля чиркнула по левой ноге.

Адреналин глушит боль, но я хорошо чувствую тепло крови, сочащейся вниз. Нога подгибается, но я не падаю — держусь за борт и замираю, дыша сквозь зубы.

— Дед, ты как?

— Етить его колотить, — выругивается он, лежа на дне лодки. — Шутки у вас тут!

— Не вставай.

Выглядываю на нападающих: нас окружают в кольцо, а через секунду на фоне неба вспыхивает яркое зарево, это наши штурмуют базу.

— Облава! Валим! — рычат контрабандисты.

— Всем стоять! Руки за головы! Работает спецназ! — доносится из-за кустов, и сквозь прибрежный шум слышится топот: на берег высыпает вооруженная группа захвата.

Один из нападавших пытается нырнуть в воду, но его быстро настигают, и вот он уже лежит на берегу мордой в песок. Двое других отстреливаются, но и им вскоре заламывают руки и давят коленом в поясницу.

Вижу, как крайний пытается сбежать вдоль воды, хватаю весло и, хромая, пускаюсь за ним. Догнать не выходит, но мне удается сбить его с ног точным броском. Ерунда, но время для парней выигрываю — они настигают скручивают беглеца.

— Цель обезврежена, — рапортует рация на груди одного из ребят. — Штаб оцепили.

— Чисто! — кричат наши. — Всех взяли!

На берегу происходит суета: преступников вяжут, Игната вынимают из лодки, а я оседаю коленями в песок, и только теперь понимаю, как трясутся руки. От переизбытка адреналина, принятых решений и страха, что я снова мог не успеть.

Кажется, тело слабеет, потому что бледно-розовый рассвет над морем начинает расплываться перед глазами.

— Работаем-работаем! — слышу вдалеке голос Быкова. —Всех по списку на допрос, груз досмотреть, территорию — оцепить!

Его тяжелые шаги всплесками приближаются ко мне:

— Титов! Герой, мать его! Живой? — приближается он и замирает.

— Типа того, — пытаюсь встать, но тело не слушается.

— У нас раненый, срочно! — кричит он в рацию, а затем подставляет свое плечо, помогая мне подняться. — Ну ты и здоровый боров, конечно. Держись, давай!

— Да в порядке я, так, царапина.

— Крови дохрена для царапины, артерию задели.

Опершись на него, ковыляю по щиколотку в воде:

— Какого черта ты оружием не воспользовался?

— Знал, что попаду, — хмыкаю. — А мне под старость лет трупы на совести не нужны.

— Сентиментальный ты больно стал, Славка. Вспомни, как мы всем звездюлей раздавали!

— Пора мне, Дим, — говорю Быкову.

— Ты давай, завязывай помирать, — встряхивает он меня, кряхтя. — Только не на моей операции, — его голос звучит тихо-тихо, словно за пеленой.

— Не дождешься, — отвечаю, медленно моргая. — Я про службу — пора мне заняться чем-то поспокойнее. Детей завести, огород посадить, что ли…

— Слава, держись! Слава!

Картинка меркнет, и последнее, что я помню, как мед.группа укладывает меня на носилки, а затем наступает темнота.