Глава 10. Пятнышки

Руслан

Не особо торжественно, ну да и похрен, всучиваю щенка далматинца.

— Это что? — снова непонимающе моргает Бельичевская, растерянно разглядывая на вытянутых руках обнюхивающую её моську.

— А что, не видно? — поднимаю упавшую книженцию, откладываю её туда же, куда и огурец. — Зайчик.

— Нет. В смысле… зачем?

— Что значит, зачем? Для наглядности. Вот смотри — это девочка, — взлохмачиваю далматишке загривок. — Для неё Пятнашка — кликуха. А у тебя прозвище. Запатентованное мной. Им тебя больше никто не смеет называть, иначе урою. Разницу улавливаешь? — молчит. Переваривает, вероятно. — Да? Нет? Если очень сложно, кивни, — неуверенный кивок. — Вот и славно. Ну всё, развлекайтесь. На первое время хавчика и игрушек я вам купил, — закидываю заметно полегчавший рюкзак обратно за спину и спрыгиваю с крыльца.

— Ты что, вот так просто уйдёшь??? — уже у забора заставляют меня обернуться.

— Ну да. Меня ж никто не приглашает.

— Это не смешно.

— А я смеюсь?

— Зачем он… она мне? Что я буду с ним… с ней делать?

— Ммм… Я, конечно, не специалист, но их вроде кормят и пару раз в день гулять водят. У тебя проблем не возникнет, места полно.

— Ты понимаешь, что такие подарки с бухты-барахты не дарят?

— А это не подарок. Это напоминалка.

— Забери его… её обратно. Он… она мне не нужна.

— Ну так выкинь. Авось кто-нибудь подберёт.

— С ума сошёл? — разве что не шипит. — У тебя сердца совсем нет?!

— Терапевт говорит, что есть, но что он может знать, верно?

Щенок в подтверждение озорно тявкает, виляя выкрашенным в черный хвостиком.

Он вообще забавный попался из выводка: хвост, лапа и ухо чёрные. Вернее как попался, сам кубарем выкатился ко мне из вольера и сразу полез на руки. Типа, судьба. Я других и не стал смотреть.

— Не надоело паясничать?

— Когда надоест, я скажу. Ты её нормально возьми. Не бомба, не взорвётся, — насмешливо замечаю, а то Василиса так и держит животину на расстоянии, но уже мало-мальски отходит и, внимая совету, прижимает пятнистую тушку к груди. Я бы тоже прижался к её… Тьфу. Так, тормозим. После последнего сна я и так полчаса протусил в туалете. Спуская пар.

— И что я своим скажу? Мам, пап, теперь я буду жить не одна?

— Ты рано или поздно всё равно так скажешь. Когда притащишь в дом мужика.

— Если не соберусь съехать и жить отдельно.

— Не соберёшься.

— С чего такая уверенность?

— Ты домашняя девочка. Плюс, из такой семьи не сваливают. Сваливать надо, когда вместо семьи вонючее болото. Уж поверь, — стоп, мы ж псину обсуждали. Когда на личности успели перейти? — Короче, знакомьтесь. Не буду мешать.

— И что… и это всё? Пришёл, сбагрил и свалил? Больше ничего не хочешь сказать?

О, я много чего хочу ей сказать, но та вереница слов, что без труда выстраивается в мыслях, наотрез не желает формулироваться в речевом формате, поря отсебятину.

— Мне лучше рот не открывать лишний раз, ненужное дерьмо вылезает. Так что считай этого блохастика моим невербальным «прости».

Несколько секунд смотрим друг на друга. Пятнашка отвлекается и отводит взгляд лишь, когда далматинец начинает лизать её запястье.

— Зайти хочешь? — слышу её неуверенное.

— Это ты мне или собаке? — уточняю, потому что к кому конкретно она обращается реально не особо понятно.

— Вам обоим.

— А стоит? Я ведь вроде тебя заколебал и только что рвотные рефлексы не вызываю.

Ха, сразу губки уязвлено поджимают. Что, душа моя, не нравится когда твоими же аргументами кроют?

— Предлагаю второй раз, — хмуро повторяет Бельичевская. — Третьего не будет.

Третьего и не надо. Второй-то исключительно из вредности дожал.

— Ну раз ты так настаиваешь, — возвращаюсь к ней, не скрывая довольного вида. — Ты такая неопределённая, Пятнашка, — не реагирует. — Только давай сразу уточним, новых попыток зарядить по щам не будет? — даже если будут, на этот раз я держу рефлексы под контролем. А вот с утра оказался неподготовлен.

Кто ж знал, что она драчунья? Но перепугал я девчонку, конечно, не на шутку. А ведь она и без этого меня боится. Правда в дом всё равно пускает. И поди пойми, что там в бабской голове творится. Наверное, Пятнашка и сама не знает. Потому и не отвечает.

Я и не заставляю. Вместо этого принюхиваюсь к распахнутому нутру дома.

— Горелым пахнет, не?

— Блин! — в ужасе подпрыгивает она. Ого, как быстро переключатель сработал. — У меня же там мясо тушится!!! — это уже кричат, несясь на кухню и сбагрив мне обратно щенка.

— Слышала? У неё там мясо тушится, — киваю внимательно разглядывающей меня морде. — Правда что-то мне подсказывает, оно без её ведома решило себя пожарить, — зарабатываю единодушное с моим «тяв» и, разувшись, прохожу следом на кухню. Дверь, наверное, стоит закрыть, да? Не май месяц. Пока есть время осматриваюсь и прислушиваюсь. — Чего так тихо? — очень тихо. Никто не топает, не носится, не горланит. По сравнению с прошлым разом тут как на кладбище.

— Потому что никого нет.

Ух, ты. Это я удачно момент подгадал.

— И при этом ты всё равно пустила меня? Смело. Я же озабоченный. Не боишься, что изнасилую тебя на этом самом столе?

Крышка от кастрюли с грохотом приземляется чётко на девчачий пушистый тапок.

— Ай, — скача на одной ноге, кривится она. — Надеюсь, это шутка?

— Конечно, нет. Это ж моя маньячная фишка. Караулить и в нужный момент подсуетиться: типа, тссс, есть кто дома? Девочка, на кису посмотреть хочешь? А на собачку?

Согласен, шутейка среднего качества, больше походит на неумело прикрытую обидку, но ведь правда не очень приятно. Я не трахаю всё, что движется и её раком ни разу поставить не пытался. В воображении не считается. А потому брошенное мне с утра оскорбление задело-таки самолюбие.

— Ты ждёшь моих извинений или что?

— Лучше я не буду говорить, чего от тебя жду. Есть риск получить сковородкой по роже.

— Вот и молчи.

— Вот и молчу.

— Вот и поговорили.

По всей видимости, да.

— Иди, разведай обстановку, — выпускаю пытающееся вырваться на свободу четвероногое. Деваха не из робкого десятка. Не жмётся и не трясётся. Без раскачки начинает обнюхивать каждый угол. Более того, лихо мчит обратно в коридор, из которого почти сразу доносится шебуршание оставленных на полу покупок. — Видала? — с уважением отмечаю. — Сразу учуяла, что там есть что пожрать. Далеко пойдёт.

— Ну да. Такая же наглая, как и ты.

— Скорее такая же активная и любопытная как ты. Как назовёшь питомца?

Голосую за Пятнашку. Тогда точно не запутаюсь.

— Вот заберёшь себе, и называй как пожелаешь.

— Э, ну нет. Я живность не завожу. Да и опыта нет. У меня был только хомяк. И то прожил неделю.

— Куда делся? Сбежал, не выдержав твоего характера?

— Не. Батя психанул и швырнул банку в стену. Вместе с ним. Кровища на обоях так и не отмылась.

Василиса с ужасом округляет глаза.

— Прикалываешься?

— Я любитель чёрного юмора, не отрицаю, но не до такой степени.

— Это же… ужасно.

— Вот и я так подумал. Поэтому больше никого не заводил. Зачем и без того короткую жизнь обрывать? Да и мы часто переезжали, таскаться с клетками было несподручно.

— Почему переезжали?

— Удел военных семей. Никакого постоянного места жительства и куча смененных школ. Ммм, чего-то она там притихла, тебе не кажется? — ухожу на поиски щенка и возвращаюсь через пару минут с разодранным дном пакета, который приходится придерживать, чтобы всё нахрен не посыпалось. — Совет на будущее: прячьте всё, что плохо лежит. Иначе разгрызёт.

— Этому нас ещё Буська приучила.

— Ну тогда быстро привыкнете, — на голос мчит и пятнистое чудовище. — Что, нашкодила? Ты чего меня подставляешь, а? Кто обещал вести себя смирно?

Тяв да тяв, а дальше сам думай.

— Сколько ей? — спрашивает Пятнашка.

— Кому? Вашей мелкой? Понятия не имею. Полгода, год? Они все одинаковые для меня.

— Щенку!

А, ну да. Она ж его разглядывает.

— Месяца три, — пакет окончательно рвётся, так что не парюсь и тупо высыпаю содержимое на пол, куда с ревизией моментально лезет ушастая моська. — Заводчица сказала, что это стандартный возраст, когда они от сиськи мамки отваливаются и самостоятельными становятся.

— И почему именно далматинец?

— А вопрос нуждается в ответе? Пятнышки.

— И как я не догадалась.

— Да вот тоже не знаю. Ты вроде казалась умной, — не могу сдержать смеха от её реакции. Дуйся чаще, Пятнашка. Тебе идёт.

Резиновые игрушки, лежанка, большая пачка сухого корма, собачьи лакомства — понятия не имею, что надо собакам, поэтому попросил продавца в зоомагазине самому сориентироваться и накидать первое необходимое. В итоге игрушки и лежанка остаются неоценёнными, а вот пакетик с желатиновыми косточками ей приглянулся.

Вся извертелась пока вскрываю упаковку.

Фу, ну и запашок. Пахнут эти «вкусняшки» как помойка, конечно. Зато с каким азартом острые клыки вгрызаются, у самого аппетит просыпается. Тем более что я сегодня нихрена не ел.

Пацанёнком я часто просил у мамы завести кого-то, но отец был против, а та не перечила. Хомяка я тогда на улице нашёл, в обычной пятилитровой банке. Возле киоска. Помню, что это была зима и я всё же рискнул притащить его домой. Не оставлять же подыхать на холоде. Но увы, его и без того короткий век, в конечном итоге, оказался совсем недолог. Зато после я уже никого не просил. Хватило соплей и слёз.

Мысль же подарить Василисе блохастика пришла спонтанно. По сути, она сама на неё и сподвигла своими предъявами из разряда: «я тебе кто, дворняга?». Нет. Не дворняга. Рыжуля не я, она особа благородная. Поэтому, собственно, и далматинец — яркий внешне и с непростым характером внутри. Ей подстать. Порода ведь с норовом, хоть мультики и уверяют, что они милашки.

Развлекаюсь с пёселем пока моя «милашка» пытается реабилитировать ужин.

Процесс затягивает. Почесать там брюшко, поиграть в «подпрыгни до пищащего жирафа», не дать попробовать на зубок деревянные ножки тумбочки. Непослушание пока вызывает лишь улыбку, но это по первой. Здесь нужна жёсткая рука и дрессура.

Наши «безудержно забавные» игры прерывает блеснувшая вспышка, переполошившая обоих. Пятнашка смущённо откладывает фотик. Кажется, она планировала не палиться, но режим «авто» решил за неё.

— Кадр просто… красивый, — краснея бормочет она, отворачиваясь, а я… А я сидеть на месте и дальше больше не могу. Опять кроет.

Ирония, но обеденный стол нам реально пригождается.

— Не надо, — перепугано ойкает Бельичевская, оказываясь на нём. Напрягается, что даже венки вздуваются на висках. Кожа у неё бледная и тонкая. Все эмоции как на ладони.

— Успокойся, — касаюсь тёмных дорожек подушечками пальцев, плавно скользя вниз и приподнимая её лицо за подбородок. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь.

Я ведь не врал, когда сказал, что моя крыша уезжает всё дальше и дальше.

Просочившись в щель, новые чувства слишком быстро заполняют то свободное пространство, что долгое время было не задействовано. Это мне уже не подчиняется.

Хотя, по правде говоря, я не сильно это и торможу.

— Обещаешь?

— Слово даю.

Слово, которое чертовски тяжело сдерживать, когда на тебя вот так смотрят, облизывая пересохшие губы.

— Я хочу узнать тебя, — её голос уже более уверен. Даже требователен.

— Что именно?

— Всё. Иначе не смогу понять.

С промедлением, но всё же согласно киваю.

— Узнаешь.

* * *

Надо признать, ужин Пятнашке спасти удаётся. А ещё надо признать, что готовит она… обалденно. После всегда почему-то пресных котлет, но при этом пересоленных кашевидных супов, отвечаю, чистейший гастрономический оргазм. Кулинария — это у них, по всей видимости, семейное. Ещё один плюс в и без того внушительный список Василисы. Не девчонка, а клад какой-то. Всё. На сытый желудок даже думать начал как сопливый романтик.

Хотя у нас тут вся обстановка к этому располагает. Мы сидим в той самой беседке, до которой не добрались в прошлый раз. На улице уже темнеет и под потолком горят гроздья гирляндных шариков. На деревянном столе остывает стеклянный чайник с плавающей в нём заваркой и опустевшие кружки. Сама Бельичевская сидит на скамейке, поджав под себя ноги и укутавшись в плед едва ли не с головой.

Там же, в тёплом коконе спит вымотавшаяся псинка, только мокрый нос торчит наружу. Набегался по участку, облаял всё, что увидел и не успел увидеть, наелся до отвала, а теперь балдеет пока его почёсывают. По ходу, животное в самых надёжных руках. Меня бы кто так приголубил.

— Ну что, спрашивай, — милостиво разрешаю. Пытаюсь выглядеть равнодушно, но на деле ощущаю себя не в своей тарелке. Всё-таки мне нечасто приходится выворачивать наизнанку личную жизнь. А если точнее, почти никогда.

— Почему сорвалось свидание?

— Ммм… Может, дальше по списку?

— Как скажешь. И я даже сделаю вид, что не заметила твоих содранных костяшек.

Заметила, значит.

— Очень любезно с твоей стороны.

— Попытка номер два. Что за история с условкой?

— Хм… И это давай временно опустим.

Что-то откровения у нас не складываются.

— Окей. Детство. Семья. Хобби. Хоть что-то.

Ага. Здесь попроще.

— Часть ты и так уже знаешь.

— Мизерную. Ты из семьи военных, с питомцами не вышло, отец чрезмерно нервный. Это, в общем-то, всё.

«Чрезмерно нервный». Ну а что, отличный синоним «долбанутого».

— И мать-алкоголичка.

— Ой… Всё настолько плохо?

— Женский алкоголизм — страшная штука. Заявляю авторитетно.

— А почему… Ну… Как она…

— Скатилась с горочки? — озвучиваю вслух то, что стесняется произнести Пятнашка, боясь показаться невежливой. Это ведь только моя прерогатива. — Проще было бы, конечно, свалить всё на батю, но в своих бедах человек виноват сам. Хотя и его вклад тоже значителен, не поспоришь.

— Я… не очень понимаю.

Ладно. Попробуем изложить кратко и так, чтобы меня не захотелось пожалеть.

Ненавижу жалость.

— Дело как обстоит… Мать вышла замуж рано, по большой и чистой любви. Читай между строк — по залёту. И начались кочевнические кулстори. Нас мотыляло по всем возможным гарнизонам. Захудалые городишки, убитые общаги, кишащие тараканами.

Иногда дыра дырой. Один продуктовый на всю округу. Отец постоянно на службе, все родственники далеко, друзей в таких условиях завести сложно, мать только и знала, что по дому ишачить, да пелёнки мои стирать. Начала тихонько ломаться, прикладываясь к бутылке. Батю это бесило. Он сам по себе вспыльчивый, а тут сплетни пошли. Все ж друг друга в таких мелких населённых пунктах знают. Скандал за скандалом, рукоприкладство… Короче, чем чаще он бил мать, тем больше она пила. А там и на стороне начала гулять, ища утешения. Это стало последней каплей.

Видимость семьи посыпалась как карточный домик.

— Они развелись?

— Не сразу и с громким скандалом. Я, естественно, остался с матерью. Нахрен бате мелкий шкет? Когда бы он мной занимался, если у него выходных-то не было. Да и отцовской любовью меня сильно не баловали, только лупили за компанию. Так что когда мы с ней остались вдвоём, я был… счастлив. Думал, ну всё, сейчас как заживём. И плевать, что за душой ни гроша, а родственники к тому моменту все испарились.

— Но не зажили?

— Не зажили. Пить она не бросила. Наоборот, количество и частота стали расти в геометрической прогрессии. А там и собутыльники активно начали появляться.

Каждый месяц новые и с каждым разом их качество падало. Вышвырнут меня бродить ночью, а сами матрасы продавливают в страстной хмельной агонии. Мать потом наутро трезвела, рассыпалась в извинениях, плакала, клялась и божилась, что больше ни-ни, но через пару недель всё повторялось. Зато, не поверишь, так хороша была эта пара недель. Идиллия и гармония. Настоящий рай для ребёнка.

Иронии в моём голосе хоть отбавляй, но тогда ведь мне, тринадцатилетке, действительно так казалось. Мать тебя любит, запретов нет. Ну выпивает, ну подумаешь. Зато полная вседозволенность. А там и бунт гормонов подключается на пару с половым созреванием.

Как следствие, куча ошибок, вредные привычки, проба запрещёнки. Хорошую компанию-то в такой среде не найдешь. Мозги стали вставать на место уже позже, к старшим классам. Когда этап «перебеситься» прошёл и на реальность удалось впервые посмотреть без «блестящих» фантиков.

Василиса смотрит на меня вполне ожидаемо. Жалости, слава богу нет, зато сочувствие цистернами грузи. Несложно догадаться, насколько дико для неё… всё это. Она ведь росла тепличным цветочком.

— А кодироваться пробовали?

— Кодировать есть смысл, когда алкаш признает, что он алкаш. Мы этот момент благополучно просрали, а теперь поздняк метаться. Не поможет, — что-то загоняет меня эта тема. И не только меня. Наверное, пора сменить пластинку. — Да норм всё. Уж есть как есть, — собираюсь закурить, вытравив старые обидки никотиновым осадком, но меня тормозят, не позволяя донести сигарету до рта.

— Не надо. Не при мне. Не люблю запах, — просят спокойно и вежливо, поэтому не могу не послушаться. Ок. Терпим.

— А теперь ты расскажи, как в эпоху нравственного разложения умудрилась сохранить остатки целомудренности?

Тонкая изящная бровь изгибается в скепсисе. Рыжая, кстати. Обожаю. Кажется, этот цвет отныне у меня в приоритетах.

— Будем обсуждать меня? Уговор вроде не так звучал.

— Я тоже хочу узнать тебя получше.

— Узнать, почему у меня никого до сих пор не было?

— Согласись, двадцатилетняя девственница — это странно. Причём не уродина.

Опять чушь порю, прям по её лицу вижу, что снова льётся словесный понос.

— Разумеется, — холодно кивает она. — Мне стоило сразу после совершеннолетия пойти в разнос. А лучше лет в шестнадцать. Это же сейчас модно, верно?

— Не знаю, что там модно. Я секс попробовал ещё раньше, но суть не в этом…

Имелось в виду, что… А, к чёрту. Забей. У меня проблемы с формулировкой.

— Почему ж сразу забей? Секрета никакого нет. Всё просто — не хотела. Ни с кем. Был один кандидат, но сплыл. После того как решил, что «нет» означает «да, вот только ждать — это слишком долго, лучше взять напором».

Так. Излагать свою мысль я, может, и не умею, а вот читаю между строк вполне себе.

— Тебя принуждали?

— Попробовали, но пролетели как фанера над Парижем.

— Я его знаю?

— Нет. А даже если и да, какая разница? Это давно не актуально, — Пятнашка пытается осторожно вытянуть затёкшие ноги, чтобы не спугнуть живность, но развернуться негде. Я слишком близко сижу, и она это тоже понимает, собираясь вернуться в ту же позу. Торможу её, насильно укладывая чисто деревенские сапоги-дутики на свои колени. Сопротивляется, но вяло. Видно, что не против.

— Удобней?

— Определённо, а то уже всю задницу отсидела.

— Размять?

— Обойдусь.

— Жаль. Но если всё же надумаешь, приду на помощь.

Впервые налёт на скабрезную тематику вызывает у Бельичевской не презрение, а подобие улыбки. Да ладно? Ей зашёл мой пошлый юморок?

— Непременно, — окончательно добивают меня ответом.

— Что, правда? — очень хотелось бы продолжить протаптывать тропинку «пойманного коннекта», но далматинец, вскинув ухо, без предупреждения срывается к калитке. Через несколько секунд мы и сами уже слышим тарахтящий автомобильный двигатель, хлопанье дверцами и мальчишеский ор.

— Систер вернулась, — Василиса резво спружинивает с лавочки и спешит навстречу к родственнице, прихрамывая.

— Это что за четвероногая прелесть? — слышу голос Ксении, а следом и визжащую радость близнецов при виде собакена.

— Ммм… — слышу и смущённую Пятнашку. — Типа, подарок. Мне.

— А золотые украшения больше не в моде? Серёжки так-то практичнее. Или нет?

А, Русик? — кличут меня, хоть за кустами и поликарбонатовой панелью не видят.

Спалили. Это мне чё, тоже надо выйти? Дебильные манеры.

— Мои феромоны ни с чем не спутать? — вместо привета отвешиваю ей, умудряющуюся держать и плюшевую игрушку, и малявку одновременно. Причём игрушка раза в три больше ребёнка. Как понимаю, хата у них резиновая.

— Скорее твоего железного друга.

А, ну да. Он же припаркован за забором. Забыл.

— Вы ограбили детский мир? — Пятнашка, поймавшая едва не убежавшего за ворота щенка, тем временем, с сомнением поглядывает на покупки, которые прёт на себе… Виталик вроде, да?

— Я бы убил тех, кто придумал ставить киоски с сувениркой на каждом шагу в парке аттракционов, — бормочет тот, ногой пытаясь прикрыть калитку.

— Оставь. Я всё равно уже поехал, — торможу его.

— А как же на чай напроситься? — ехидно улыбается сестрица Василисы. Та ещё лиса.

— И чая выпил, и поел. Все условности соблюдены, но дела никто не отменял.

Враньё. Никуда мне не надо, но оставаться уже бессмысленно, а шумных посиделок хватило ещё в прошлый заход. Не говорю, что это плохо, но на данном этапе они лишние. Возможность побыть хоть немного тет-а-тет с Бельичевской только это доказала.

Да и меня никто особо не держит, спокойно отчаливая всей оравой в дом. У них сейчас начнутся привычные предотбойные хлопоты, зачем им посторонний? Так что, любезно распрощавшись, реально иду к «железному другу». В сопровождении Пятнашки и вырывающегося в её руках пёселя.

— В следующий раз продолжим на чём остановились, — не спрашиваю, констатирую факт, застёгивая куртку до горла.

— Уже планируется следующий раз?

— Мне показалось, мы вроде поймали волну.

— Может быть.

— И это значит, что…. — многозначительно уточняю.

— Это значит, посмотрим.

Ну, такая позиция точно лучше прежней с «отвали, достал». Можно с уверенностью заявить, что процесс сдвинулся с мёртвой точки.

— Посмотри. И сообщи мне. Буду ждать, — склоняюсь к ней, на физическом уровне ощущая как она снова напряглась, но вместо того, чтобы сделать то, что «хочу»… делаю то, что «положено» — легонько целую её в пылающую щеку. Волнуется, рыжуля. — Пока.

— Пока… — слышу приглушённо из-за надетого шлема, седлаю скакуна и, оповестив соседей рёвом мотора о своём присутствии, уезжаю. Торможу за поворотом, выкуривая-таки необходимую мне дозу яда, после чего уже не петляя, прямым курсом чешу домой.

Где меня, как оказывается, давно поджидают.

— Русечка, дорогой, — встречает меня на пороге мать, нервно грызя ногти. — Тут к тебе пришли.

— Вручить медаль за отвагу?

Из комнаты в коридор вытекают двое дядечек в погонах.

— Хотим попросить вас проследовать за нами.

Супер. Надеюсь, опять в обезьянник не затолкнут. Впечатлений хватило с прошлого раза.