Глава 19. Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит…

Василиса

Шинкую вареные яйца, картошку, морковь, колбасу, селёдку… Всё что подсовывают под нож. Настолько работаю на автомате, что едва не крошу за компанию пульт от телевизора. С секунду отупело смотрю на него, почему-то оказавшегося на разделочной доске, смутно понимаю, что это что-то несъедобное и лишь тогда откладываю. Мда. Паровозик тю-тю.

Дома царит привычная предпраздничная суматоха. С учётом того, что помимо нас будут ещё и соседи, объёмы подготовки зашкаливают. Летние уличные столики выстраиваются в ряд на подмогу к основному обеденному, занимая почти всё свободное место на кухне. Достаются из закромов козырные скатерти, которые в обычные дни брать ни в коем случае «низ-з-зя». А то есть риск схлопотать по ушам.

Звенит сервировочная посуда. В авральном режиме моются чахнущие без дела на верхних полках бокалы. Булькают кастрюли, стуча крышками. Томится в собственном соку индейка с овощами, дожидающаяся своей очереди в духовке. В которой как раз доходит вишнёвый пирог. Всё кипит и бурлит от переизбытка энергии.

Зелёный пушистый виновник торжества, ростом под потолок, мигает светодиодными снежинками возле лестницы, отблескивая во всевозможных вариантах ёлочных игрушек. Яркая мишура овивает лестничные перила и дверные косяки. На стёкла, да и любые другие вертикальные поверхности, куда приставало и не отпадало, близнецы налепили наклейки с Дедом Морозом, снеговиками и запряженными оленьей тягой санями, забитыми мешками с подарками.

Настоящий такой мешочек, не менее пузатый, прячется в прачечной, чтобы наутро первого января быть высыпанным под ёлку. У нас традиции сохраняются не только среди малышни, взрослые тоже дарят друг другу приятную мелочёвку. Вместо завтрака обычно все сидят и ковыряются в шуршащей обёртке. Я очень люблю такие моменты снимать на видео. Настоящие эмоции на не выспавшихся моськах — это бесценно.

Обычно такие вот хлопоты заражают и меня особой атмосферой, но не сегодня.

Помогаю с готовкой, чтобы просто отвлечься, хотя больше хочется закрыться в комнате, спрятаться под одеяло и не показывать носа. Ни завтра, ни послезавтра.

Вообще никогда.

Мама это прекрасно видит. Да все видят, но мама, как самый смелый доброволец, единственная пытается выйти со мной на контакт. Не всегда удачно, но иногда срабатывает. Даже Ксюха не суётся. Не привыкла видеть сестрицу такой… Дурой, по всей видимости.

— Милая, — видя, что у меня уже напрочь смешались в кучу кони, люди и залпы тысячи орудий, а вернее в винегрет сыпется то, что должно было пойти по плану в «Мимозу» не выдерживает родительница, отрываясь от раскладывания мясной нарезки. — Знаешь, я очень рада, что у тебя в личной жизни наметились перемены, но мне совершенно не нравится, каким образом они на тебя действуют.

— Не тебе одной, мусь, — зализываю надломленный ноготь, неудачно сломанный при попытке открыть банку горошка. Ну вот, испортила маникюр, который мне делала Лера. Кстати, она реально «мастер» своего дела. Болтливая, да. Делает на порядок дольше, чем следует, да. Но результат при этом выходит ювелирный. Вместо трафаретов узоры нарисованы вручную и настолько детально, что можно на выставке показывать.

— Не хочешь, наконец, рассказать, в чём дело? Ты как воды в рот набрала последние дни.

— Да нечего особо рассказывать, — хочу. Наверное. Или не хочу. Я пока сама мало что понимаю, поэтому и не тороплюсь распространяться. — Спотыкнулись на стандартных сложностях несостыковки характеров.

Туманный ответ, но близкий к истине.

— Несостыковки характеров?

— Ага. Сложная штука — эти ваши отношения. Слишком нервно.

— Только так не должно быть Любовь — это несложно и уж тем более не нервно. Любовь — это как раз когда просто. Её присутствие должно дарить спокойствие, а не вводить в депрессию.

Депрессия? А у меня она, да? А то я ж сроду не знала, что это за фрукт такой и с чем его едят.

— Любовь? — мрачно хмыкаю, чувствуя сдавленную горечь от одного этого слова. — Когда любишь, можно ведь и поступиться принципами, верно?

— Конечно.

— Ну значит, не любовь это вовсе.

— Так, партизанка! — получаю по спине вафельным полотенцем от сердитой бабули, начищающей до блеска рюмки. — Давай колись, чагось учудил твой волосатик горемычный? Ты посмотри на неё! Ходит сама не своя, глаза на мокром месте и не сознаётся.

Глаза на мокром месте? Ну, есть немного, правда это скорее от растерянности.

Ведь по существу и не произошло ничего такого. Того, что нельзя было бы решить диалогом, во всяком случае. Но именно с диалогом у Руслана большие проблемы.

Ему проще начать размахивать кулаками. Под раздачу которых, собственно, попала и я.

По правде говоря, я сама толком не поняла: как, что и каким образом всё вот так перекрутилось. Многострадальная субботняя смена небрежным росчерком перечеркнула то, что выстраивалось между нами последние недели. Казалось бы, и моя неугомонная совесть почти поутихла, неторопливо стирая из памяти позорную оплошность, и само по себе всё складывалось как нельзя лучше, заставляя сердечко трепетать, а бабочки в животе порхать, но однажды коса ведь должна была найти на камень. И она нашла.

Если вкратце, то… Нет, вкратце не получится. В общем, наша закусочная — это не какая-то там захудалая пивнушка с сомнительным контингентом, пусть алкоголь в перечне меню и присутствует. Нет, наше кафе семейное. Там всегда тихо, мирно и дружно. Но бывают и исключения, не без этого. Иначе бы охранник на входе не стоял и камеры через каждые пятнадцать метров не висели бы.

В такое исключение повезло подлезть мне. Не в первый раз, но впервые в присутствии Руслана. И не скажу, что прям что-то запредельное намечалось: просто притащилось под утро двое парней в явном подпитии. Громкие, но не агрессивные и более-менее адекватные. Судя по всему, до этого они тусили в клубе, который чуть дальше расположен. Проголодались, решили поесть. Частое явление.

По закону всемирной подлости столик им достался мой. И бог бы с ним: ну отвесили несколько корявых попыток пофлиртовать, что-то там побекали — я обычно не вслушиваюсь, сохраняя дежурную улыбочку и вежливо давая понять, что вести себя в общественном заведении стоит приличнее. Тем бы дело и закончилось, если бы одному из них не прижало в туалет и, проходя мимо, он меня за жопу не мацнул. А дальше… а дальше полетела посуда.

Рымарь, к несчастью, в этот момент не спал, как любит делать обычно. Не знаю почему, но практически все мои рабочие часы он торчит у нас, вместо того, чтобы ехать домой. Ему начальство даже в служебном помещении разрешило дремать на диванчике, настолько тот стал частым гостем. Но в этот раз до диванчика он так и не дошёл.

Короче, слово за слово, повышенные голоса, переход на личности, стычка.

Финита. Сцепились так, что сидящие рядом посетители отбежали в другой конец зала.

И нет бы мне сделать тоже самое, дожидаясь пока охранник их расцепит, фиг там — полезла сама разнимать, игнорируя враждебно брошенное мне Русланом: «не лезь».

Проигнорировала — получай.

В запале он меня банально не увидел и приложил с локтя по виску. Так приложил, что я на пол улетела. Подниматься мне какая-то девушка-клиентка помогала. Больно, унизительно, но сама виновата. Когда распалившихся пьянчужек выдворили дышать свежим воздухом, у меня и мысли не возникло устраивать разборки. До того момента пока я не услышала сухое: «Я же сказал — не лезь» вместо самого захудалого «Прости».

Вот где стояла, там я и оцепенела. Несколько секунд мы просто молчали, после чего единственное, что у меня получилось из себя выдавить было: «Где выход ты знаешь». Была уверена, что не послушается, но… Нет. Рымарь реально развернулся и ушёл. Всё.

Я была в шоке.

И от его решения, и от его внешнего вида, потому что в тот момент Руслан был сам на себя непохож. Чёрные глаза будто лишились белков вовсе, а черты ожесточились. Сразу вспомнился и тот наш разговор ночью у меня дома. О том, что он толком не помнит как избивал мужика, поднявшего руку на его мать.

Вот они — последствия детской травмы ребёнка, которому приходилось терпеть насилие в собственной семье. В месте, где маленький мальчик должен чувствовать себя защищённым, а вместо этого защищал и защищался сам. И вот они, моменты, в которые эти последствия проявляются особенно явственно. По натуре мирный, пусть и не самый сговорчивый человек просто выпадает из реальности, едва включается триггер и возникает угроза.

Пугающе, странно и неприятно. Самообладание дало сбой и остаток смены я тупо проревела на плече Амины, пока Ильдар подавал мне бумажные полотенца, пытаясь всячески развеселить. Получилось не очень, но до дома кое-как доехала, моментально отключившись от переизбытка эмоций, а, проснувшись, не обнаружила ни одного сообщения. Не было их и на следующий день, как и не объявился Руслан в универе в понедельник, в последний день сдачи зачётов.

Последнее стало прямо-таки ударом в спину, потому что до этого-то он был там со мной каждый день. Каждый. Мать. Его. День. Забирал из дома, отвозил и торчал на парах, залипая в сериалы и позволяя мне плести ему кривые косички. Торчать на лекциях ему было, естественно, скучно, но Рымарь упрямо отсиживал каждую. Ради меня.

И даже не вступал в конфликты с преподами! Почти. Один раз его всё-таки выгнали за не состыковку мнений в грубой словесной форме, но торчать без дела в коридоре ему не понравилось и впредь он держал язык за зубами.

Из-за моих закинутых на него ног даже пришлось отсесть на задний ряд, к особо не парящемуся по этому поводу вечно дрыхнущему Паше. Зрению хана, зато затылок больше не сверлили насквозь, когда всем стало очевидно, что мы вместе.

Вернее, когда Руслан, не собирающийся прятаться по углам, дал это понять своим поведением. А тут вдруг я одна заявилась. Конечно, выглядит странно и плевать все хотели, что для того могут быть самые разные обстоятельства.

На фоне общего стресса, беготни с курсовыми и накапливающейся раздражительности всё, что накипело, вылилось в пост на личной страничке. В комментарии пока не заглядывала: и телефон, и ноут остались наверху, я же чуть ли не с утра топчусь на кухне. Бедная плита не успевает варить сразу столько котелков.

Бесконечный конвейер: старое снял — новое поставил, что остыло — пошёл нарезать.

Представление не имею, нафига нам столько еды, ведь соседи начинают прибывать ближе к девяти вечера с собственными заготовками. Приходят рвано, по частям. Там двое, там трое, там ещё один. Никто не стучится и не звонит заранее, у нас так не положено. Здесь давно все свои, поэтому заваливаются без предупреждения, оповещая разве что миролюбивым: «Хозяева, принимайте гостей» или «Ой, как же вкусно пахнет».

Почему я упомянула про стук? Потому что, когда уже все уселись за готовый треснуть пополам от обилия блюд стол, через гул голосов и приглушённый звук играющего по телеку новогоднего концерта улавливается вежливая барабанная дробь в дверь, на которую активно реагирует Пятнашка. Если бы не она, могли бы и не обратить внимания.

Бабуля, сидящая ближе всех к выходу, идёт проверять, но почти сразу возвращается, красноречиво тыча пальцем себе через плечо.

— Иди, родная, — выразительно светя ожившими от мимики морщинами, кивают мне. — Прынц твой с цветуёчками явился. Если нужны садовые ножницы чикнуть патлатую головушку, они в нижнем ящике.

Обхожусь без ножниц и иду в прихожую на ватных ногах. Сердце ухает в пятки при виде сидящего на корточках Руслана, играющегося с далматином. Промокший капюшон толстовки накинут на голову, а на плечах косухи тают снежинки. Услышав мои шаги Рымарь резко выпрямляется, и я замечаю в его руке охапку ярко-синих васильков в крафтовой обёрточной бумаге.

Васильки. Он где-то откопал васильки. Их в принципе не везде найдешь, а уж за два часа до Нового Года, когда большая часть цветочных закрыта и подавно. Просто… васильки. Не розы, не герберы, ни пионы. Васильки. Это ведь МОИ цветы.

— Я тебе звонил, — Рымарь смотрит на меня… но как, я пока понять не могу. С тревогой? Сомнением? Равнодушием? Из-за капюшона и рябящих в полумраке гирлянд не понять.

— Когда?

— Последние несколько часов.

— Я не видела. Телефон наверху.

— А я думал, не хочешь слышать.

Знал бы ты, дурень, КАК хочу. Сказать или не сказать?

— Она тебя любит, — вместо этого нейтрально замечаю я, кивая на юлой вьющуюся возле его ног Пятнашку. Стараюсь звучать нейтрально, но внутри всё будто под мясорубкой кромсается. Я дико соскучилась. Всего несколько дней, но тянулись они как целая вечность. Слишком сильно он впечатался под кожу. Слишком. Нельзя так.

— Только она?

Ответ я прекрасно знаю, но в данную секунду, он будет неуместен.

— Зависит от того, зачем ты пришёл.

— Сама догадаешься? Помнится, ты как-то сказала, что извиняться положено с цветами… Короче, на, — мне практически впихивают букет в руки. — Я кретин, дебил, идиот и далее по списку. Можешь набросать ещё подходящих эпитетов, под всеми подпишусь.

Ох… Не самое лучшее извинение, какое мне доводилось слышать, но и оно лучше, чем та тишина, что была.

— Принимается. Это всё?

— Я не знаю, что ещё сказать. Я вообще не собирался приезжать. Мать заставила.

Тыдыщ. На тебе подзатыльник, Бельичевская. Спустилась с небес на землю?

Приземление как, не очень? Кости целы? Гипс понадобится?

— Рада слышать, — видимо, моё разочарование слишком явно, потому что Руслан спохватывается.

— Не, не в смысле, не хотел… Хотел, но… — из него вырывается протяжное «пфф», обрезающее попытки объясниться. — Давай выйдем на улицу.

— Зачем?

— Мне надо покурить.

— Ты только что курил, — по стоящему вокруг него амбре это угадывается без проблем.

— Надо ещё.

— Иди. Я тебя не держу. Ты сам пришёл. Пусть и не по собственному желанию.

— Да, млять, по собственному, конечно.

— Сам только что ск…

— Мало ли что я сказал! — грубо перебивают меня. — Я много чего говорю, по делу и без.

— Кричать необязательно.

Просьба действует.

— Слушай, — потирая переносицу, продолжает Рымарь уже спокойнее. — Да, я лажанул. И да, перед тобой виноват. Мог бы, всё исправил. Вот только не могу, и эта беспомощность скоро сожрёт меня, отвечаю.

— В таких случаях обычно просят прощения. Говорят, легчает.

— А я, по-твоему, что делаю?

— Нормально. По-человечески.

— Уж как умею, — смачно выругнувшись, в лёгкие набирают побольше воздуха. — Прости, — выпаливают на одном дыхании. — Прости, прости и ещё раз прости. Могу повторить хоть дюжину раз, если это на что-то повлияет.

— Дюжины не надо. Достаточно и этого, — киваю, давая понять, что услышала его. — И всё же, хочу внести ясность. За что?

— Что, за что?

— За что ты извиняешься?

— А не очевидно? За то, что ударил.

Ну вот. О чём и речь.

— Но ведь это не так. Если бы ты меня ударил, поверь, порог этого дома ты больше никогда не переступил.

— Я. Тебя. Ударил. Сделал больно. Это то, что выходит за все мои личные границы и не имеет…

Торможу его жестом.

— Мы оба понимаем, что это случайность. В которой виновата только я сама. Ты защищал мою честь, а на это не обижаются.

Руслан озадачивается. Конкретно.

— Я что-то не вдупляю. Так ты злишься или нет?

— Злюсь. Но по другой причине.

С макушки раздражённо сдёргивается мешающийся капюшон, под которым прячется растрепавшийся пучок и виноватые глаза. Вот теперь вижу.

— Не понимаю, — мотает он головой. — Хоть тресни, не врубаюсь.

— Я злюсь за то, что ты ушёл.

Секундный ступор.

— Да ты же сама меня прогнала!

— А ты послушался.

— Потому что видел твоё лицо! Которое чуть ли не кричало, что… Сука, — это не мне, если что. Это его бомбит от переизбытка эмоций. Настолько, что на месте стоять не может, накручивая круги мимо маминых напольных горшков с фикусами. — Я три гребаных дня с ума сходил, стыдясь показаться перед тобой, а ты и не думала меня ненавидеть? Издеваешься?!

— А я эти три дня по стенке лезла, — тихо отвечаю, разглядывая нежные бутоны васильков. — От того, что ты просто исчез.

— Твою мать, потому что был уверен, что это точка. Что между нами всё кончено.

Что ты меня видеть больше не захочешь!

Чувствую вновь полившееся по венам согревающее тепло. Меня без анестезии всё это время резала мысль о его безразличии, поэтому слышать пусть даже такой нервозный тон… До мурашек.

— Не кончено.

Рымарь тормозит, со скрипом подошвы высоких военных ботинок разворачиваясь ко мне.

— Нет?

— Нет.

В следующее мгновение меня притягивают к себе, накрывая губы заветным поцелуем, которого, я боялась, нам уже больше не удастся повторить. Но нет. Вот он.

Головокружащий, манящий и дурманящий хлеще лопающихся пузырьков в бокале с шампанским, забытый на столе.

Моё тело безропотно обмякает в его руках, а из ослабевших пальцев выпадает букет, шмякающий у босых пальцев, которые тёплые зимние гетры не закрывают. Я сама бы, наверное, упала, настолько дрожат колени, если бы меня не прижимали к себе. Так нежно и так долгожданно.

Можно ли от поцелуев забыть обо всём на свете?

Можно ли терять голову от всего лишь чьих-то прикосновений?

Можно ли влюбиться в кого-то так, что забываешь, как это — дышать?

Можно ли зависеть от кого-то так, что жизнь становится неполноценной и лишённой красок, если его нет рядом?

Ответ — можно.

Худший Новый Год стремительно превращается в самый лучший только потому что он со мной. Здесь и сейчас.

Поцелуй заканчивается, но у меня нет сил оторваться от Руслана. Да и он не торопится отстраняться, стискивая меня с такой силой, что удивительно как не трещат рёбра. Вот сейчас я чувствую, что он скучал не меньше меня. В случае с Русланом Рымарем молчание — действительно золото. Ему лучше ничего не говорить. Только делать.

— Я был уверен, что потерял тебя, — скользя кончиком носа по моим волосам, шепчут едва слышно, оставляя поцелуй на виске. Точно туда, куда прилетел его локоть.

Чего уж, мы оба сглупили. Я тоже погорячилась, споткнувшись на неопытности. Не стоило выставлять его. Нужно было просто дать остыть и после уже нормально поговорить, но у меня самой в тот момент нервы были на пределе и получилось… что получилось.

— Да куда я денусь, — обнимаю его за шею, с наслаждением утыкаясь лбом в сильное плечо. От кожанки пахнет табачным дымом и уличной прохладой.

Специфический запах, но с этого дня, кажется, мой любимый. Официально. — У меня не было шансов с самого начала. Капкан захлопнулся.

— Вась, — меня чуть отстраняют, чтобы заглянуть в глаза. Впервые он произносит моё имя в сокращении, что говорит, по меньшей мере, о всё степени его серьёзности. — Мне важно, чтобы ты понимала: если опасаешься, что я могу сорваться и пойти по стопам отца — этого не случится. Нико… — решительно зажимаю ему рот ладонью.

— Этого опасаешься ты, а не я. Запомни, твой отец — неудовлетворенный жизнью безвольный кусок дерьма, самоутверждавшийся за счёт близких людей, которые были не в состоянии дать отпор, — говорю чётко, чеканя каждое слово. Чтоб он услышал меня и понял. — Но ты — не он. И никогда им не станешь.

— Не идеализируй меня. Я мудак и это отрицать глупо.

— Не спорю. Тебя можно окрестить по-всякому: хамом, грубияном, эгоистом, засранцем, гадёнышем и сволочью, но не слабаком. Но если ты пускаешь в ход кулаки, то делаешь это обосновано, а не в целях компенсировать внутренние комплексы. Улавливаешь разницу? — он улыбается. Смотрит на меня и улыбается. — Что? Разве я сказала что-то смешное?

— Однозначно, я тебя испортил. Девушка, и откуда вы только понахватались бранных словечек?

— Не соскакивай с темы, — обхватываю его небритые щеки и привстаю на цыпочки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Всё хорошо в его бороде, от неё за километр разит брутальностью, но при этом она прячет скулы и ямочку на подбородке. Дилемма. — Я верю в тебя. Я доверяю тебе. С твоей стороны дело за малым — не подвести меня, — Руслан продолжает улыбаться и долго, очень внимательно всматривается в меня. Мне невероятно приятно. Вновь наполненные блеском и теплом чёрные глаза, утянувшие меня в свою бездну без права на возвращение, раздают серотониновые импульсы, пускающиеся по венам точечными вспышками, но… — Что? Что не так?

— Я тебя люблю. Я говорил?

А от переизбытка гормона счастья можно лопнуть?

— Да, но повторяй чаще. Девочкам это важ… — не договариваю, замечая боковым зрением подглядывающую за нами бабулю. И как давно он подслушивает? С момента как Пятнашка перестала пихать нас носом в голени? — В этом доме нет ни единого шанса остаться наедине.

— А я шо? А я ничё. Мне ш интересно, — бабуля и не думает пристыжаться. — И вообще, молодёжь, ещё успеете намиловаться. Идите за стол. Прынц твой голодный небось.

Руслан с недоумением оборачивается на неё. Типа, кто принц? Что за принц? Тут ещё какой-то ухажёр затерялся? К счастью, нет. Вова остался в городе, так что конкуренции не светит. Хотя… У нас тут где-то носится по комнатам двенадцатилетний Миша. Он как-то заявил, что вырастет и обязательно женится на мне. Потому что я хорошая. Потому что тайком от взрослых подкармливаю его и близнецов сладким.

— Да не, прынц поехал, — вежливо отказывается Рымарь, убедившись, что речь реально идёт про него. — Там и так такси крутит счётчик. Я ж думал, меня сразу попрут.

Такси? Он на такси приехал? Хотя да. С такой метелью только самый отбитый рискнёт сесть на мотоцикл.

— Так крути его обратно, раздевайся и марш лопать! Тощий, смотреть тошно. Не мужчины пошли, а дистрофики. Ничё, Виталя тоже глистой ходил, откормили. Вон, какой богатырь вымахал. Всё, мы ждём. Отказ восприму как личное оскорбление! — безапелляционно бросает ему хитрая старушенция и сваливает с горизонта прежде чем снова попытаются откреститься.

— Охренеть…

— Что, не готов встретить Новый Год вместе со мной? — подзуживаю ехидно. Как уж удержаться?

— Готов не только встретить, но и провести весь следующий.

— Ты поосторожнее, а то я ведь запомню. И припомню, — бросаю беглый взгляд на настенные часы. — Если твоя мама согласится, пускай приезжает. Время есть, успеет.

— Больше чем уверен, она уже спит.

— Спит, в смысле… потому что захотела, или…

— Всё нормально, если ты об этом. Больше скажу, она тут записалась на приём к наркологу. Первый приём после праздников. Не первая попытка, конечно, но как знать? На этот раз может и дойдёт, не потерявшись у ближайшего алкомаркета. Ты её замотивировала.

Ой. Вроде и успех, но с помощью какого подлого способа это получилось сделать… Правда, может, это не столь существенно? Главное, что моя ошибка принесла хоть какую-то пользу. А не усугубила ситуацию, чего я боялась больше всего.

— Это хорошо. Это очень хорошо, — я действительно рада это слышать. Как камень с души. — Но всё равно позвони ей. Если не сегодня, пусть приезжает завтра. У нас, один фиг, теперь на неделю затянется кутёж. Подъедать запасы-то надо.

Бровь Руслана выразительно изгибается.

— Познакомить родителей? Я с тобой встречаться планирую, а не в ЗАГС зову.

— Не переживай. Я тоже туда не спешу.

— Даже если предложу?

— Даже если будешь слёзно умолять. Или что думаешь: поманил пальчиком, и я всё бросила, да побежала? Нет, милостивый государь. Моё согласие вам придётся заслужить.

— О, как. Меня устраивает. Пожалуй, начну как только мы останемся вдвоём, — обнимая меня за талию, многозначительно подмигивают мне. — Ты ведь понимаешь, душа моя, что в свете последних событий моих тормозов едва хватает не начать распускать руки прямо сейчас.

Понимаю. Поддерживаю. Хочу. Жду. Но…

— Наберись терпения, — с коварным прищуром нарочито медленно начинаю стягивать с него куртку. — Нас ещё ждёт шумное застолье, неизбежный допрос с пристрастием от соседей, которые пока знакомы с тобой лишь заочно, душещипательная речь президента и бой курантов. А вот после… — плавно скольжу кончиками пальцев по его груди и ниже, замирая на пряжке ремня. — Когда все сбегут на улицу пускать салюты…

— И что же будет тогда?

Обольстительница из меня не ахти какая, но и моего скромного уровня соблазнения хватает, чтобы получить желаемый результат.

— А после я планирую кое-что попробовать. Закрыть экзаменационный лист, — подаюсь вперёд, привставая на цыпочки, чтобы оказаться с ним на одном уровне и едва уловимо коснуться своими губами его. — У меня там как раз один должок висит.

Ох, как распалился. С лёту просёк, на что я намекаю.

— Маленькая хулиганка, — одаривают меня разгорячённым дыханием, ласково перебирая завивающиеся после душа и не успевшие добраться до плойки пряди. — Моя маленькая рыжая хулиганка.

Хулиганка. Да, так меня ещё никогда не называли. Что-то явно пошло не по плану.

По всей видимости, процесс перевоспитания плохого парня с треском провалился, бумерангом срикошетив в меня саму. И теперь запущен новый процесс: превращения хорошей девочки в… а в кого? Ну, поживём — увидим.

— Я люблю тебя, Рымарь, — вот теперь момент подходящий. Самый подходящий.

Признание само срывается с языка, не в силах больше храниться в тайне. Люблю. Влюбилась по уши. И самое прекрасное в этом чувстве — оно взаимно.

— А я тебя, Бельичевская. А я тебя. Помни об этом и никогда не забывай. Чтобы не случилось.