Глава 18. Косяк. Жёсткий косяк

Руслан

— «Иван Грозный и его сын» стала первой картиной, попавшей под цензуру.

— Чудесно.

— «Мишек в сосновом бору» рисовал Савицкий, а не Шишкин. Шишкин создал только лесной пейзаж, но Савицкого убрали из авторов. Ты знал?

— Естественно, нет.

Мы лежим на кровати в её комнате: я по-человечески, Пятнашка на животе.

Беззаботно мотыляет ногами и изучает трофей из картинной галереи — увесистый томик по живописи, купленный в сувенирной лавке.

Битый час уж изучает, пока я, учуявшим валерьянку котом, блуждаю по геометрическим узорам колготок, обрывающимися кокетливой юбочкой платья. За которое совсем недавно получил веником по морде. И это не оборот речи.

Гиперактивная бабуля Василисы, увидев внучку на мотоцикле, устроила мне спринт с препятствиями, гоняясь по всему участку с опасным хозяйственным инструментом.

Отвечаю, прыти у сухонькой старушенции — хоть отбавляй. Улепётывал так, что только пятки сверкали, слушая прилетающую вслед гневную тираду о том, что я «дятел и остолоп, который не думает о женской продуктивной системе и хочет лишить её правнуков». В смысле, что нельзя в декабре месяце девушке в юбках на байке кататься.

Согласен, реально не подумал. Колготки же вроде есть. Тёплые, зимние, типа сквозняков быть не должно. Но, видимо, это работает как-то иначе. Ок. Виноват.

Принял к сведению, больше не повторится, но… неоднократно поднимающаяся за последние несколько дней тема детей начинает меня чё-то напрягать.

Я так-то не против орущих карапузов, но точно не сейчас. Не в ближайшие годы.

Какие дети, если я и жениться не планирую в ближайшее время… Наверное. Девичья фигурка рядом со мной невольно заставляет задуматься о том, что идея института брака, к которому я по опыту собственной семьи не шибко расположен, всё же не лишена смысла.

— А на портрете «Неизвестного в треуголке» изображена женщина, жена заказчика, — пока я тут, видите ли, думаю о «высоком», Пятнашка продолжает грызть внеучебный гранит науки. Впору чувствовать себя необразованным дебилом, у которого нет никаких интересов. — Но когда она умерла, портрет изменили под мужской образ, чтобы вторая супруга не бесилась. Там под слоем краски был обнаружено декольте и брошь.

— А я вот декольте не вижу. Зато глаз радует кое-что другое, — а именно красивая попка, мельтешащая перед носом. Сорри, с таким видом остальное априори уходит на второй план.

Извернувшись, меня окидывают вопросительным взглядом, прослеживают за траекторией любования и выразительно вскидывают бровь. Прогресс не стоит на месте, продвигаясь семимильными шагами. Ноль ужимок, ноль неловкостей, ноль смущения. Месяц назад Василиса бы назвала меня «озабоченным» и поспешно сменила дислокацию, сейчас же лишь буднично интересуется:

— Сильно радует?

— Лучший за сегодня экспонат.

— Будто что-то остальное ты прям смотрел.

— А то как же! Первый зал честно старался, — а потом подзаколебало. Зато Бельичевская торчала буквально возле каждой картины, разглядывая их со скрупулёзным терпением патологической отличницы.

Треш, конечно. Возить девушек в торговый центр за шмотками не так утомительно, как давиться шедеврами гребаного искусства, на которые мы убили почти весь день субботы. Лучше бы из кровати не вылезали, я бы ей свою экскурсию провёл. По всем залам. Малым и большим.

— Бедненький, — салютуют мне ироничной улыбочкой. — Устал, наверное.

— Устал. И требую сатисфакцию.

— Какого формата?

— Не меньше, чем восемнадцать плюс, — без предупреждения наваливаюсь на неё, стягивая не дающие мне покоя колготки. Пятнашка, извиваясь, заливается смехом и пытается пнуть в отместку, но больше ради проформы. Переворачиваю её на спину, нависая сверху и фиксируя раздвинутые колени. — Готова отрабатывать долг?

— Я думала, ты прочитаешь мне лекцию про прокси-сервера там или ай-пи адреса, от которых я буду зевать со скуки.

— Нахрена? Когда можно получать удовольствие обоим.

Веснушки, выбившиеся из косы рыжие пряди, горящие глаза, закусанные губы — вот на что надо смотреть, а не на этих ваших бесформенных «Бедных Лизон» и «графинь Лопухиных». Современное искусство мне больше по нраву. Живое и досягаемое. Которое можно потрогать, поцеловать, а затем хорошенько трахнуть.

Самый кайф в том, что можно больше не сдерживаться, недели практики не прошли даром. Мои любимые позы мы изучили и неоднократно протестировали. Даже задействовали валяющуюся без дела зачётку, чисто поржать. Всё равно ж не упёрлась. Отклеили моё фото, замазали имя, заменили данными Василисы, и из студента я переквалифицировался в въедливого преподавателя, требующего пересдачу почти по каждому предмету.

Студентка досталась мне образцовая и обязательная. Прав не качает, да и сама не против закрепить пройденный материал, так что зачёты ставлю честные. Из основных дисциплин у нас на данный момент лишь одна осталась незадействованная, но с минетом не тороплю. Не принуждать же. До этого тоже дойдём, всему своё время.

А вот что касается остального… Сбылась золотая мечта идиота, в которой я могу делать с ней: что хочу, когда хочу и где хочу. При условии, что нам не будут мешать всякие слюнявые морды, сорвавшиеся с лежанки и ринувшиеся спасать хозяйку, которую, по скромному мнению собачьего разума, начали пожирать.

— Ну тебя только не хватало, — отпихиваю мокрый нос, не дающий нам целоваться. — Мы планировали без тройничка. Иди, косточку погрызи, — гавкает и лапой дерётся. Зашибись. Делать нечего — прерываемся на самом интересном месте. — Уже жалею, что притащил тебе её, — проигрываю сражение, но не войну.

Далеко не отползаю, планируя продолжить. И подушку поближе припинываю, чтоб было удобнее.

— Мы, девочки, друг за друга горой, — почёсывая довольного пса, ребячески показывает мне язык рыжуля.

— Ага. Скажи это своей Эльке.

Избалованная девица, как и предполагалось, оказалось с гнильцой. Поудаляла «подружку» из друзей во всех соцсетях (ну чистое зверство, а!), а в реале объявила безмолвную вендетту. Не здоровается, игнорит и вообще ведёт себя как последняя стерва, тайком науськивая остальных.

А всё почему? Правильно. Потому что заприметила как мы целовались на парковке у универа. Можно подумать, небывалое событие увидала. Сенсация вселенского масштаба. Зовите срочно папарацци, это обязан обсудить весь мир, а не только местная курилка.

— Ну… — пожимает плечами Пятнашка, не выглядя сильно расстроенной. К счастью. Было б от чего горевать. — То, что нам не по пути я и так знала, но не ожидала, что за полгода до выпуска окажусь в эпицентре сплетен и нелепых обидок.

— Вот тебе и девочка-тихоня. Кажется, я на тебя плохо влияю.

— Ага. Вместо того чтобы тебе перенимать от меня хоть что-то полезное, я заражаюсь твоей «антисоциальностью».

— Ой, да и клади на всех. А на эту куклу перекроенную и подавно. Я сразу сказал, что она гнилая.

— Посмотрим, как она запоёт в январе, когда финальная сессия подступит и я буду бегать по кафедрам, договариваясь об автоматах. Подойдет сама или на принцип пойдет? Я точно палец о палец не ударю. Из принципа.

— Однозначно плохо влияю.

— Это плохо?

— Это замечательно. От шелухи надо избавляться сразу и без сожаления, проще дышится.

— Экспертное мнение?

— Вроде того.

— Поверю на слово, — Василиса подползает ко мне, с удобством расположившись на груди.

Песель долго не думает и, без стеснения потоптавшись по моему достоинству, обосновывается по соседству, растянувшись пятнистой сосиской. Ей тут мёдом намазано? Дом огромный, полная вседозволенность, чеши других тюкать. Нет же, с нами тусит.

— Надо было ехать ко мне, — взлохмачивая той загривок удручённо вздыхаю я.

Сторож, блин.

— Нет. Не хочу.

Да знаю я, что не хочет. Шхериться как незнамо кто. Днём ещё соглашается зайти, а вечером силком не затащишь. Причина прозрачнее воды — стремается наткнуться на мать.

Казалось бы, за пару недель пора успокоиться, а она всё с совестью не договорится. Переубеждай — не переубеждай, бесполезно. Раз «дцать» пытался донести, что всё нормально и никто на гильотину бросать её не собирается, но у девочек свои причуды.

Подумываю уже столкнуть их лбами. Чтоб поговорили нормально. Ма не против.

Да, правду-матку слышать никому неприятно, но она не дура и прекрасно понимает, что схлопотала за дело. И вставлять палки в колеса нам не собирается, только потому что «невестка» с характером попалась.

Наоборот, Василиса ей зашла. Только и слышу: «Васечка то, Васечка это. А как у вас с Васечкой? А я тут Васечке носочки купила тёплые, передай». А «Васечка» тем временем печёт эти… ну как они называются? Не кексы, а модным словом… маффины и просит передать в ответ. Так и живём: я работаю посыльным, а эти две кулёмы никак состыковаться не могут.

— И долго в прятки играть будешь?

— Да никто не играет. Просто… я пока не готова.

— Явиться под суровые очи и оказаться затисканной от переизбытка нежности? Ты её хоть помоями облей, она тебя на руках носить будет. За то, что её сыночку кто-то выбрал.

— Сыночку выбрали? Или всё же сыночка выбрал? — на пухлых губках расплывается каверзная улыбка, пока ноготок скользит по моей отросшей щетине.

Которую мне запретили сбивать, кстати. Сказали, так я выгляжу мужественнее. Вроде комплимент, но назревает закономерный вопрос: а раньше я тогда как выглядел?

Сопливым юнцом? Некондиционного товарного качества?

— Сыночка мог выбирать сколько угодно, но без взаимности — рука в помощь и порнушка по подписке.

— Настолько всё печально? А как же ни к чему не обязывающие знакомства ради поддержания здоровья?

— Слишком энергозатратно. Баб, знаешь ли, слушать надо. А они в большинстве такую ересь несут, что ещё неделю уши потом прочищаешь. Проще передёрнуть разок-другой дома, в одиночестве.

— Но меня слушаешь.

— Тебя слушаю. А ты терпишь меня, что, вообще-то, тоже подвиг.

— Честно? Всё не так плохо. Привыкнуть можно.

— Да? Моя самооценка только что поднялась с земли и отряхнулась.

— Могу ещё немного поднять, — Пятнашка проворно забирается на меня, сексуально выгибаясь и как бы невзначай ёрзая там, где моментом всё просыпается.

— Замечу, поднимаешь ты кое-что совсем другое, — располагаюсь поудобнее, ловя эндорфины, дофамины, окситоцины и прочую заумную муть. Не суть. Суть, что я просто тащусь, когда она проявляет инициативу.

— На то и расчёт, — томно мурлычут в ответ, раззадоривая заигрывающими поцелуями в шею. Твою бога ма-а… Искусительница, натурально.

Мои ладони с готовностью скользят под платье, замирая на бёдрах, но вредная ушастая морда, по ходу, решительно недовольна тем, что хозяйка вступила на дорожку похоти и разврата.

— Может выставим её за дверь? — ловя губы Василисы, невнятно предлагаю я, на что получаю ещё более невнятное «угу», выдохнутое в рот за мгновение до голодного поцелуя.

Голодный, несдержанный и дьявольски возбуждающий. Что она вытворяет, это чистая нирвана. В ней столько накопленной годами страсти, что вырабатывающегося в комнате электричества хватало бы снабдить освещением на пару суток всю их деревушку.

Тут и о собаке неугомонной забудешь, и о домочадцах. Обо всём на свете забудешь. Стягиваю с неё платье и уже подцепляю застёжку лифчика, когда оставленный на зарядке телефон крайне некстати начинает давиться назойливой трелью.

— Этому ты где понахваталась? Этому я тебя не учил! — неистово негодую, когда Бельичевская прерывается, подтягиваясь на локтях к смартфону.

— Чему?

— Возбуждать и обламывать.

— Будем считать, я самоучка. Тчч, это с работы, — получаю по рукам за попытку добраться-таки до заветных крючочков. — Да, привет, — это уже кидают в трубку, зажимая её плечом и возвращаясь в позу наездницы. Охренеть. Мне возбуждаться дальше или обижаться? — В смысле, ротовирус? Где подхватить успела? — ясно.

Разочаровываться. — А Нина? Ну, как всегда. Ладно, держись. Скоро приеду, — сбросив вызов, оповещают меня. — Лиза инфекцию где-то поймала. В служебном туалете полчаса скачет и блюёт, а сегодня выходной, народу прорва.

— И больше некому её подменить?

— Нина на затяжной свиданке, из города укатила до понедельника. Новенькая слилась, место пустует, никак не найдём замену, а Устинья и так на смене. Одна загибается.

— Ясно, секс обламывается.

— Только не плачь.

— Не буду, если мы скоренько наверстаем. Туда-обратно. Я мигом, ты даже не заметишь, — снова шутейка не зашла, судя по выражению лица. Пора кончать с попытками юморить. Очевидно, что не моё это. — Да гонюсь я, гонюсь. Поехали, чего уж. Только это, подштанники надень. А то в следующий раз придётся уворачиваться не от веника, а от граблей.

Обходимся без подштанников, но Пятнашка экипируется как положено, для надёжности получив одобрение у бабули. Только после этого неохотно выползаем в сырость зимнего вечера. Мелкий мокрый снег, сподобившийся добраться до нас к близящимся праздникам, с крыльца заползает за шиворот, за секунды вытряхивая всё тепло отопленной комнаты.

Жирный минус мотоцикла в зимний сезон — непрактичность. Если навалит сугробов, придётся отказаться от двухколёсного друга до весны. Обычно я этот промежуток пережидал дома, мотаться всё равно особо было некуда, но в связи с новыми обстоятельствами, обнимающими меня за пояс, надо, кажется, придумывать что-то другое…

Например, избавляться от «обстоятельств». Уж в этом я профессионал. Знаю двести и один способ довести девушку до ручки. Поступками, поведением, разговорами, похеризмом и самым мерзким своим качеством, не поддающимся дрессировке — вспыльчивостью.

Естественно, и без того редкие отношения с таким солидным списком долго никогда не длились, задыхаясь в зародыше. Обычно всё заканчивалось скандалом и вздёрнутым на прощание факом, однако на этот раз я переплюнул самого себя.

Не стоило Василисе отвечать на телефон.

Не стоило ей сегодня в принципе выходить на работу.

Или же мне стоило, довезя её до точки, свалить домой, вместо того, чтобы оставаться.

Но кто ж знал-то.

* * *

«Я тут придумала хештег к своим последним постам: #мальчик_который_думает_что_он_хулиган. Думает — потому что по факту таковым не является, а лишь хочет казаться плохим. Чтоб все отвяли. Нацепил на себя маску и вперёд. А внутри и свои тараканы, и свои проблемы, и свои секреты.

Ведь когда все думают, что с тобой лучше не связываться, проще живётся. Не надо душу выворачивать опять же. А ещё можно не утруждать себя моралистикой.

Зачем извиняться, верно? Сделал и сделал. Типа, «просить большее от меня бесполезно, я же строго отрицательный персонаж, забыла? Имидж, детка, все дела, так что не обессудь».

Наверное, так. Но это не точно…»

Пост свежий, минут десять назад оповещением выскочил, так как на блог Пятнашки я подписался едва ли не сразу как спалил его. Создал фейковый аккаунт и добавил себя в закрытый профиль. Не знаю, в курсе ли она, но раз я до сих пор не забанен — скорее всего нет.

С учётом того, что Василиса часто не спамит, комменты сыпятся моментально:

ImMoRTaL: «Ничё непонятно, но очень интересно».

Mrs.Panda: «Аналогично. Это куда и что? Мой мозг и так подтупливает последние сутки, а теперь встал окончательно».

Cuddlies: «Всё, что я поняла — её хулиганчик никакой не хулиганчик, а обычный дурила. И он явно напортачил».

ImMoRTaL: «Cuddlies, да ну эт я тоже поняла, но что произошло? Можно было не так завуалировано вбрасывать новости?»

Funny Bunny: «Your_Vasya, не делай так! Пожалей моё любопытство. Подробности в студию!»

Cuddlies: «И молчит. Your_Vasya, души у тебя нет».

ImMoRTaL: «Девки, может она там, того…?»

Funny Bunny: «Ты дура?»

ImMoRTaL: «Да занята, в смысле. Холодец, селёдка под шубой, все дела. Вы, кстати, как, ёлку уже нарядили?»

Mrs.Panda: «У меня чуть ли не месяц стоит, глаз мозолит. Кот дважды ронял. Благослови гения, придумавшего не разбивающиеся шары».

Juliet Must Kill: «я на выхах ставила».

— Crazy Cat-: «А по планам чё? Кто куда на бой курантов?»

Дальше не читаю, всё равно муть не по делу. Сразу видно, как переживают. В который раз убеждаюсь, что светить личным — наиглупейшее занятие. Никому твои проблемы нахрен не сдались, тупому стаду плевать что мусолить — новую тряпку обсуждать или кости чьи-то обгладывать. Главное, со скуки не сдохнуть.

Впрочем, эти безмозглые курицы — не моя забота, так что к ленте теряю всякий интерес. Вместо этого возвращаясь к закреплённому основному тексту. Сижу перед экраном, облокотившись локтями на стол, и невидящим взглядом скольжу по строчкам. Снова и снова.

В отличии от других мне не составляет труда догадаться о причине возникновения поста. Как несложно уловить в потоке мыслей автора и сквозящую их каждой буквы обиду, бьющую меня самого под дых. Дно пробито. Никогда прежде ещё я не ощущал себя такой мразью.

— Открой окно, несёт аж ко мне, — морщась, фукает мать, всплывая в какой-то момент в поле зрения.

Тушу тлеющий окурок и послушно откидываюсь на ножках стула назад, дёргая скрипучую раму. Морозная прохлада, словно только этого и ждёт, врывается в щель ледяной пощечиной, — Сделано.

На полную пепельницу смотрят со смесью неодобрения и непонимания.

— Ты сроду в квартире не курил. У тебя всё нормально?

— Не сказал бы, — неопределённо отмахиваюсь, захлопывая крышку ноутбука. — Это такой праздничный ужин? — иронично поглядываю на вынутые из морозилки куриные голени.

Тридцать первое число. По телеку с самого утра гоняют набившие всем оскомину повторы «Голубых огоньков» и «Иронию судьбы». В окнах сталинки напротив мигают гирлянды. Соседи через стенку гудят пылесосом и скрипят передвигающейся мебелью, а на улице, несмотря на то, что ещё не стемнело, вовсю пускаются пробные салюты и взрываются петарды.

В ближайшем радиусе, наверное, только в нашей халупе новогодним настроением и не пахнет. Пресловутого хвойного трупа и того нет, даже искусственного. На старой съёмной квартире осталась хозяйская доисторическая ель, а новой мы не обзавелись.

Да и какой смысл? Всё равно никогда не отмечаем. Застолья не устраиваем, гостей не зовём. Потому что их нет.

У нас обычно два сценария развития событий на главное мероприятие страны: либо ложимся спать ещё до президентской речи, возложив на всё большой болт, либо уже ближе к утру я возвращаюсь из какого-нибудь бара, забираю пьяное тело матери у собутыльников и волоку его под осипшие оры: «C Новым Годом! С Новым Счастьем!»

домой.

«С Новым Счастьем». А где счастье-то это взять, а? Хоть бы одна крыса подсказала. Сколько не рыскаю: ни старого, ни нового упорно не находится. Зато календарь меняется на двери туалета, это да. Вот и все изменения.

— Просто ужин, — шуршит пакет и в глубокую тарелку вываливаются дохлые чикены, готовящиеся отправиться в микроволновочный солярий. Мне пообещали на сегодня, что «ни капли» в рот, так что на одну головную боль меньше. И это не может не радовать. — Замариную и пожарю быстренько.

— Приготовь и на меня.

— Я думала, ты будешь отмечать с Василисой.

— Хех, — только что не давлюсь кислой усмешкой, переполненной презрением к самому себе. — Это сомнительно.

— Почему? Что случилось? Вы поругались? — о, завелась шарманка. Знал, что не избежать. — Ты поэтому последние три дня из дома не выходишь?

— А нахрен выходить? Морозиться?

Зима вспомнила, что она зима и без предупреждения жахнула по всем ядрёным минусом. И сугробов навалила в рекордные прямо-таки сроки: не по колено, но дворники теперь только и тусуются на детской площадке. Причём делают это в составе футбольной сборной. Час стоят трындят, для вида пиная лопаты, десять минут с грохотом расчищают оледеневшие за ночь дорожки, после чего снова сваливают на перекур.

— Русик, у вас всё хорошо? — мать не отступится, я её знаю.

— Лучше, чем хорошо. Сплошной восторг. Я не обременяю её своим присутствием, она свободна как ветер. Утопия.

— Вы что, расстались?

— Не знаю, — прицыкнув, снова тянусь за пачкой. — Мы это как-то не обсуждали, — зажимаю сигарету зубами и прикуриваю, делая глубокую затяжку, поэтому отвечаю не очень внятно. — После того как я её ударил мы вообще больше не разговаривали.

Тарелка с курой с грохотом разбитой посуды летит на пол, оповещая, что ужин нам отменяется.

— ТЫ… ЧТО СДЕЛАЛ?