Глава 17. А вам их доверят?

Василиса

Руслан вскакивает, чтобы с ноги захлопнуть межкомнатную дверь, но нас на доли мгновения всё равно успевают заметить, ойкнуть и пристыженно ретироваться на кухню. Торопливо запахиваю блузку, правда, один фиг, позняк метаться. Полуголая, встрёпанная, на сбитой постели. Класс. «Идеальнее» обстоятельств для знакомства не подберёшь.

— Мило, — только и могу подвести итог.

— Честно говоря, я напрочь забыл, что она сегодня в первую смену, — усмехается Рымарь, почёсывая затылок. А ему очевидно всё норм.

— И что дальше? Отвлекаешь, пока я незаметно линяю?

— Здороваться не станешь?

— А у нас настолько серьёзные отношения?

— Эй, я твоим погреб помогал разбирать, забыла? За что в благодарность меня снарядили консервированным лечо. Куда уж серьёзней?

Не сдерживаю улыбки.

— Это да. Они от тебя как шоколадки на солнце тают.

— До того, как ты рассказала им всё обо мне или после?

— Не знаю. Но полагаю, статус ещё актуален.

Во всяком случае, я не заметила особого ветра перемен в настроении домочадцев. Новые подробности, конечно, их поднапрягли, но бабуля подошла к вопросу философски, отметив, что в некоторых случаях физическое насилие и правда становится единственным доступным способом донести свою мысль. И это говорит та, что половину жизни отдала службе в правоохранительных органах, так на минуточку.

Да и я сама… ну, не вижу ничего, что могло бы меня отворотить. Почему я должна бояться его? За то, что он мать в обиду не дал? За то, что за человека заступился, не позволив его отлупить до состояния больнички? За то, что с раннего детства нахлебался суровых реалий, повзрослел раньше времени и оброс защитной броней эгоизма?

Не спорю, местами Руслан порой бывает чересчур резок, а иногда и вовсе невыносим, но в наше время каждый второй такой. Этим никого не удивишь. Больше скажу, только так и надо. Добрые и пушистые попросту не выживут. Мне самой бы научиться быть более жёсткой, потому что по натуре я, конечно, слишком мягкая.

Сядь на шею, свесь ножки и поехали. Элька и её массовая недотравля тому доказательство.

— И я вовсе не урод, запудривший мозги наивной девочке? — Рымарь в амнистию явно верит с трудом.

— А ты запудрил мозги наивной девочке?

Моё лицо оказывается в его ладонях и ноги моментально наливаются слабостью.

Ноги, тело, мозги: всё — сплошная вата. А ещё тяжесть внизу живота, не сходящая после… того самого. Сильных неудобств она не доставляет, но ярко напоминает о том, что происходило совсем недавно.

— Естественно. От тебя мне был нужен исключительно секс. Ведь зачем снимать согласную на всё тёлку в клубе, когда можно убить два месяца на то, чтобы завалить недотрогу?

— Спасибо не добавил: деревянную как бревно.

— Вот тут ты себя недооцениваешь. Бревно — это когда чувствуешь себя некрофилом, потому что тело под тобой не подаёт признаков жизни вообще. Моргает и на том спасибо. Я с такой мадам однажды сталкивался, впечатлений хватило.

— Какая прелесть. Мне сразу стало легче.

Меня ободряюще чмокают меня в нос.

— Не боись. Шлюшью натуру я из тебя ещё вытащу. У девственниц есть особое преимущество — они как чистый лист. Рисуй всё, что пожелаешь. Если умеешь рисовать, конечно.

Чёрт. Опять щёки горят.

— Тьфу, блин. Вот как у тебя получается переопошлить то, что и само по себе пошло?

— Это дар, — заверяют меня, закрепляя факт долгим, пронизывающим сотней иголочек, поцелуем. — А пока всё же, как бы мне не нравились твои кружева, нам следует одеться, — добавляют, услужливо помогая застёгивать на мне пуговицы.

Следует, он прав, но как же не хочется терять из виду то, что открывается мне сейчас. Пока меня одевают, пользуюсь моментом и на прощание медленно вожу по впалым линиям пресса, стремясь тактильно запомнить там, где может подвести память. Ещё бы по спине разок пройтись…

Боже, спина — это вообще открытие дня. Я и подумать не могла, насколько эта часть тела сексуальна в парнях. У одного так точно. Широкая, рельефная, сильная.

Прилипнуть бы к ней и не отлипать. Да ко всему нему хочется привязать себя веревочками. Вот этими, что болтаются на спортивках.

— Не советую раздразнивать, — многозначительно поглядывая на резинку штанов, у кромки которых я реально чисто случайно замираю, замечает Рымарь. — Тебе на сегодня достаточно, — торопливо отдёргиваю кисть, виновато закусывая ноготь. — Издеваешься? Ещё оближи и точно пойдём по второму кругу.

От греха подальше прячу обе руки сзади, сцепляя в замок. Нет. Второй круг лишний. У меня от первого то все мышцы обалдевшие. Представляю, что будет завтра, но это, конечно, того стоило. Я лично ни о чём не жалею.

Без особой охоты приводим себя в порядок и выходим из укрытия. Синдром самозванки не заставляет себя ждать. Типа, заявилась непонятно кто такая и непонятно откуда, ещё в таком непотребном виде предстала. Развращённое поколение, никакой морали и прочие бла-бла.

С другой стороны… а ей ли, собственно, меня судить? Сама-то она как давно выгоняла собственного сына, чтоб тот не мешал её любовным похождениям? Тпру, что-то я сильно забегаю вперёд. Меня ещё даже никто не начал отчитывать.

— Прошу прощения. Я не знала, что у нас будут гости, — едва заприметив нас, рассыпаются в извинениях, разбирая магазинный пакет.

Ну точно. Отчитывать нас не собираются. А мне неловко уже от одного того, что я заранее плохо думаю о человеке. Хотя ведь зерно правды в моих рассуждениях есть: бурная молодость и пагубная привычка оставили след на женской внешности. Тусклые волосы, преждевременные морщины, сероватый оттенок кожи. Матери Руслана, наверное, чуть за сорок, но выглядит она на все пятьдесят. И даже больше.

Только одежда и уравновешивает внешнюю непривлекательность. Костюм видно, что недешёвый, сидит как влитой. В коридоре висит шуба. Не абы какая, кстати, норковая. Заслуга сына. Слышала как-то их телефонный разговор, из которого стало очевидно, что за неимением возможности справиться с её «зависимостью», он делает всё, чтобы мать хотя бы выглядела при этом презентабельно.

— И чтобы делала? Сидела на лавочке у подъезда, ждала? — коротко целует её в щеку Рымарь, перенимая эстафету и убирая продукты в холодильник. Успеваю оценить улов и с одобрением отмечаю, что на этот раз всё не так прозаично. Видимо, в ремиссии проблем с питанием у них нет.

— Нет, но… Может, хотя бы представишь свою подругу? Как понимаю, ты — Василиса?

Ой, про меня, оказывается, знают.

— Можно просто Вася, — разрешаю я.

— Нельзя, — не соглашается Руслан.

— Почему?

— Вася — имя для пацана или морской свинки. Ты морская свинка?

— Вася точно лучше Пятнашки.

— Не лучше.

Сказал как отрезал и фиг ты его переубедишь. Упрямый осё… ослик. Но, блин, до чего ж красивый.

— Ладно. Не буду спорить, — проще согласиться, чем из-за такой мелочи упираться рогами. — Василиса так Василиса.

— Галина Ивановна, — протягивают мне синюшную руку, на которой тоже видны отметки нездорового образа жизни. Обмениваемся рукопожатием. — Русик молчун, из него и двух слов не вытянешь, но про тебя рассказывал. Не то чтобы охотно, но хоть сколько-то.

— Ма, — предупреждающе рычит тот.

— Что? Можно подумать, ты сильно откровенничаешь, и я сболтну лишнего.

Ничего я не знаю. Практически. Кроме разве что вашего похода на каток. Как, кстати, нога, Василиса?

— Функционирует. Ещё немного и можно на марафоны с забегом записываться.

— Это очень хорошо. Русик сильно переживал. Себя ж виноватым считал.

— Ма. Хорош. Язык как помело, — рычат повторно и уже сердитей.

— Ты прости, — вздыхает Галина Ивановна, обращаясь ко мне. — Его характер — моё упущение.

«Да если бы вы только это упустили», едва не вырывается из меня, но я вовремя успеваю одуматься. Всё же по сравнению с ней я сопливая школьница, так неужели стану учить уму разуму и отчитывать? Со стороны всем всегда лучше видно, но кто знает, как сам бы поступил, окажись в подобных условиях? Может, упал бы ещё ниже.

Поэтому бредём проторенной дорожкой стандартной вежливости, в которой самым мудрым вариантом является нейтральная улыбка и молчание.

— Опять своей тухлятины понабрала? — кривится Руслан, с отвращением крутя две жестяные банки бычков в томате. — Не проще из помойки есть?

— Не тебе ж взяла. Тебе, вон, шницели. Вы, кстати, голодные?

— Не, мы тортиком закинулись, — отрицательно мотаю головой, видя что вопрос адресован именно мне. — Ещё осталось вам как раз.

— Тогда давайте хоть чайник поставим. Русик, милый, в моей комнате, в стенке слева, сервиз лежит. Принеси, пожалуйста.

— Хрена себе, — присвистывает «милый Русик». — Я думал, на него как в музее — только любоваться можно. Мы пользовались им, от силы, один раз.

— Просто он для особых поводов. Принеси, будь добр, — то что это не более чем повод спровадить сына понимаю едва он скрывается из виду. Потому что мне без предупреждения вцепляются в кисть, подтаскивая к себе. Подумала бы, что будут бить, но нет. Точно не бить. — Я так рада, что ты у Русички появилась. Он с тобой совсем другой стал. Последние годы ходил мрачный, замкнутый, всех сторонился, а сейчас как подменили. Только что не светится. И на контакт идёт. Просто поразительные перемены.

— Э… — что-то я теряюсь. — Спасибо.

— Тебе спасибо. Не знаю, получится у вас что-то или нет, но буду бесконечно рада.

— Бесконечно рада, чему? — вырывая концовку, скоренько возвращается Рымарь с увесистым фарфоровым добром в потрёпанной подарочной коробке. По количеству скотча можно определить сколько ему лет. Как по кольцам на срезе дерева.

— Тому как Василиса на тебя действует, — Галина Ивановна особой тайны и не делает. Зачем только прогоняла.

— Завязывай с сентиментальностью, — вероятно, затем, чтобы под ухом не нудил. — Ещё фотки старые покажи.

— Кстати!

— Только попробуй.

— А вот и попробую.

— Угомонись, мать. Не захламляй Пятнашке голову.

— А я хочу посмотреть, — моментально активизируюсь. Разглядывать фотоальбомы — это, конечно, пережиток прошлого и по большей части чисто старческая тема, но мне реально интересно посмотреть на маленького Руслана.

Всегда ли он был таким патлатым и хмурным.

Ответ — всегда. Даже на горшке сидит такой весь важный, но при этом недовольный. А шевелюра чуть ли не с пелёнок лезла: карапуз двух месяцев отроду, зато с такой гривой, какой у некоторых девушек с годами не отращивается.

Ну и, конечно, какой альбом не обходится без нудистских фоток в ванной с голой пипиркой? Обстановка на снимках скромная, прям видно, что жильё рассматривалось как временное и о том, что захламлять его деталями во имя уюта никто не запаривался, но всё равно — есть что-то особенное в фотокарточках, хранящих целые десятилетия воспоминаний.

Рымарь, поплевавшись, сваливает курить на балкон, не желая присутствовать на празднике его позора, а мы с Галиной Ивановной, на общей волне мимишности от поджимающего губы мальчугана, скачущего по дивану с игрушечной шашкой наголо, удивительно гармонично зависаем на следующие полчаса, не меньше.

Я очень люблю фотографию. Как принимать участие в съёмке, так и рассматривать готовый материал. Особенно ретро-снимки. Если отбросить техническую составляющую, то фотоаппарат — удивительнейшее устройство.

Настоящая частичка магии посреди обыденности, способная перенести тебя в другое место и другое время. Вот и сейчас я с замершим сердцем смотрю на большую дружную семью, которая ещё не знает, какая участь ей уготована.

Что могу сказать, Руслан пошёл в отца. Внешность, рост, взгляд, ещё и военная выправка — очень красивый мужчина. Ясно чем он смог зацепить красивую молодую девушку, глаза которой светятся от счастья на фото. Девушку, в которой теперь почти невозможно узнать ту, что сидит рядом со мной.

Вот только счастье это блёкнет по мере того как растёт мальчик. Изменения очень хорошо прослеживаются, так как где-то первые лет восемь Руслана щёлкали с регулярной частотой. Везде где только можно. Дальше реже, а к подростковому возрасту кадров становится вовсе раз-два и обчёлся. Окончательно фотоальбом оказывается заброшен лет в шестнадцать, дальше грустная пустота и пустые страницы.

— Никак руки не доберутся сходить в ателье, допечатать, — виновато пожимает плечами Галина Ивановна, забирая увесистый томик.

— Неужели закончили? — Рымарь пасмурно отрывается от телефона, в котором ковыряется последние минут десять. — А как же бирочки из роддома посмотреть?

Первый локон? Пинетки? Что там ещё обычно хранят сверхчувствительные личности?

— Не ехидничай, — строго грозит ему мать. — Ты был очень красивым мальчиком, разве зазорно этим похвастаться?

— Да я до сих пор вроде ничего.

— Без всякий сомнений. Если дойдёт до деток, у них нет шансов. С обеих сторон возьмут самое лучшее.

Давлюсь давно остывшим чаем, который решает пойти не через горло, а через нос.

— Рановато про деток думать, — тормозит её сын.

— Когда ты родился, мне было как вам, двадцать.

— И что из этого получилось, а? — выразительно изогнув бровь, напоминает он.

Прямолинейности не занимать.

— Да. Согласна. Не лучший пример. В любом случае, я была бы несказанно счастлива нянчиться с внуками. Когда бы до них не дошло.

— Это при условии, что вам их доверят, — ляпаю без задней мысли и тут же испуганно зажимаю рот ладонями. — Простите, — поспешно добавляю, но поздно.

Слова уже вырвались на свободу и обратно их не возьмёшь.

Дура, дура, ду-у-ура! Это ж надо было такое брякнуть! ВСЛУХ!

— А не доверят? — тихо спрашивает Галина Ивановна. Мы ещё сидим, как назло, чуть ли не плечом к плечу. Не вижу, потому что виновато прячу глаза в пол, но всеми нервными окончаниями ощущаю её разочарованный взгляд.

— Расслабься, до тебя очередь тупо не дойдёт, — подоспевает на подмогу Руслан, хоть и делает это в привычной для себя саркастичной манере. — У неё там такой боекомплект нянек, что она сама не прорвётся через бастион нянек к своему чудо-чаду. — Это замечательно. Однако Василиса явно имела в виду другое.

— И? А не похрен? Какой смысл обсуждать это сейчас? — одёргивает её сын. — Вот когда она забеременеет, тогда и вернёмся к разговору. Лет через пять. А лучше десять.

— Боюсь, столько в запасе у меня может не оказаться.

— Придётся постараться. Вот тебе и стимул.

— Зачем? Если Василиса уже всё решила.

Кто бы только знал, как я мечтаю сейчас провалиться сквозь землю и прикрыться бетонной плитой.

— Думаю, мне лучше уйти, — трясущаяся чашка, звякнув, криво приземляется на блюдечко, а я сама подскакиваю на ноги, едва не уронив стул.

— Нет-нет, лишняя здесь я. Вы ещё пообщайтесь, — Галина Ивановна делает тоже самое, но нас заставляет замереть стук брошенного на столешницу телефона и ледяной тон раздражённого Рымаря:

— Сели. Обе, — голоса он не повышает, но не подчиниться невозможно. Так ко мне обращаются впервые, от чего мороз по позвоночнику пробегает. Послушно возвращаемся на места. — А теперь наливайте свой чай и обмусоливайте дальше мои подростковые прыщи. Забыли и закрыли всё, что было «до».

Да какой, нафиг, чай? На него дурно смотреть-то, не то что пытаться хоть глоток сделать.

— Простите. Мне очень жаль, — сжавшись, блею в никуда, нервозно сковыривая лак с ногтей. Ни на одного, ни на другую не могу смотреть. Слишком стыдно.

— Забыли и закрыли, — напоминают всё с теми же властными нотками.

— Забыли и закрыли, — соглашается с ним мать, мягко накрывая мои руки своей.

Набравшись смелости, всё же встречаюсь с Галиной Ивановной взглядом и… зарабатываю тёплую, но печальную улыбку. — Я всё понимаю. Это неприятно осознавать, но на твоём месте я рассуждала бы точно так же.

Она говорит так, потому что действительно понимает? Или потому что не хочет устраивать конфликта ради сына? Не знаю. Да и неважно. Мне хоть сколько-то легче от этого совершенно не становится.

— Можно я пойду? Пожалуйста, — прошу не у Руслана. Прошу у неё.

— Конечно.

Повторного разрешения не жду.

— Извините ещё раз, — торопливо сбегаю в комнату, где остался рюкзак, слыша позади:

— Не дёргай девочку. Она и так места себе не находит.

К совету не прислушиваются. Лопатками ощущаю, как он замер на пороге, перекрывая пути отступления.

— Я тебя отвезу.

— Не надо.

— Надо. Нечего шариться по темени одной, — сказано вроде бы и с заботой, но этот пугающий холодок в интонациях. Он добивает. Нервы сдают и, мешком осев на смятую постель, я просто прячу пылающее лицо за ладонями.

— Мне так стыдно.

Щёлкает выключатель и скрипят петли, отсекая нас закрывшейся дверью.

— Ну да, по-идиотски вышло. Сказанула ты совсем не в кассу.

— Я не хотела. Оно… само вырвалось.

— Да ладно. Пренебрежение в твоём случае закономерно. Кто ты, а кто мы, верно? Семья алкашей, на которых положиться нельзя.

Лицо вспыхивает ещё сильнее, только на этот раз от обиды.

— Очень лестная характеристика, благодарю.

— А разве не так?

— По всей видимости, нет, — снова подскакиваю, но даже за дверную ручку схватиться не успеваю. Меня ловят за плечи и пусть не больно, но весьма небрежно отпихивают обратно на спружинивший матрас.

— Далеко собралась?

— Я хочу уйти.

— Не пори горячку.

— Тогда ты перестань разговаривать со мной подобным образом.

— Каким?

— Будто презираешь.

В комнате воцаряется тишина. Слышно, как на кухне шумит вода и моется многострадальный фарфоровый сервиз. Секунда, две, три… Руслан опускается передо мной на корточки, скрестив руки на моих коленях и положив на них подбородок так, чтобы смотреть на меня снизу-вверх. Смотрит и молчит.

— Когда мама была маленькая, бабуля оставила её с дедом, — первой заговариваю я. — Он вообще редко пьёт, но в тот день мужики самогон притащили.

Короче, трёхлетка оказалась без присмотра. Бабушка возвращается вечером, дед дрыхнет с перегарищем на лавке, а ребёнка нет. К счастью, они жили в посёлке, где каждая собака друг друга знала. Уже под ночь маму привели соседи, увидели бредущей по дороге. Скандал тогда был грандиозный, а дед после ещё лечил сотрясение после встречи с чугунной сковородкой.

— Душещипательная история, — безучастно отзывается Рымарь. — И какой вывод из неё следует сделать? Что синька — зло? Это я, прикинь, и без тебя знаю. Поэтому как бы и не бухаю.

— Вывод? — да какой вывод. Убогая попытка оправдать себя. — Вывод, что могло произойти всё что угодно, но, к счастью, обошлось.

— Я очень рад. Не, правда. Иначе бы тебя в проекте не было.

— Ты ведь понимаешь, к чему я клоню.

— К тому что моя мать ненадёжная? Новость так новость, давай разместим объявление в газете? Они, кстати, как, печатаются ещё?

Ненавижу, когда он начинает ёрничать.

— Можно без ехидства?

— Можно, — шмыгнув носом, охотно соглашаются. — Если без ехидства, то ты, наверное, забыла, что говоришь это тому, кто неоднократно ночевал на лестничной клетке, потому что достучаться и дозвониться до забулдыги в отрубе было тупо невозможно. Пару раз правда добрые соседи приютили.

— Ну вот… — невесело киваю. — И я об этом же…

— Я не наивная девица из смольного, душа моя. Всё прекрасно вижу и знаю сам.

Однако предпочитаю подобные углы не задевать. Мать и без того реагирует на всё слишком остро, а мне очередного рецидива раньше срока не надо.

— Рано или поздно ведь вам с ней придётся вернуться к теме детей.

— Не факт. Если к тому моменту в крышку гроба заколотят гвозди, необходимость отпадёт, — я просто в ужасе от того, насколько просто он это сказал. Что не остаётся незамеченным. — Чего так смотришь? С её результатами анализов каждый новый запой может стать фатальным. Там помимо печени и сердца целый список патологий.

— Она об этом знает?

— Естественно. Так что каждый день живём как последний. Морально я к этому готов, но… — Руслан раздражённо отмахивается, давая понять, что не хочет продолжать. Да и стоит ли, когда и так всё понятно? — Как бы то ни было, она — моя мать. Какая есть.

— Знаю. Я просто… запаниковала.

Обсуждение возможных детей от того, с кем ты пару часов как начал только встречаться и вообще впервые переспал… Я оказалась к этому не готова. Вот и вышло всё по-дурацки.

— Так не радует перспектива обзаводиться со мной потомством?

— Брось. Ты и сам знаешь, что станешь отличным папой. Строгим, но заботливым.

Это видно по одному тому, с каким терпением он носится с матерью. Или как ухаживал за мной на «больничном». Да даже как легко шёл на контакт, когда мои просили его помочь по дому: перетащить, подпилить, подстраховать с проводкой. Но так считаю, по всей видимости, только я.

— Главное, чтоб не в своего отца.

— Это вряд ли.

— Уверяю тебя, у нас с ним гораздо больше общего, чем хотелось бы.

— Поддаться или сопротивляться вашему сходству — здесь выбор делаешь ты сам.

— Да, наверное… — и эту щекотливую тему тоже решают считать завершённой.

Мне помогают подняться. — Ладно. Поехали. Подброшу тебя. Заодно за сигаретами зайду.

О, да. Переться в другой конец города, переведя немерено бензина, и дойти до соседнего продуктового — однозначно, по пути. Но я не сопротивляюсь. Наоборот, рада подаренной возможности ещё немного побыть с ним, но обратная дорога занимает неприлично мало времени. Хотя часы уверяют в обратном.

Всё вроде бы более-менее, но горький осадок оседает налётом на совести, несмотря на то, что я не выдерживаю и уже топчась у самого лифта возвращаюсь в квартиру, чтобы неловко чмокнуть Галину Ивановну в щеку и прошептать очередное «простите». Этого недостаточно, чтобы загладить свою невоспитанность, но хотя бы что-то. Большего всего равно пока не могу.

Сейчас мне первостепенно необходимо получить подтверждение того, что между нами с Русланом ничего не изменилось. Что никаких барьеров из недомолвок не выстроилось. Однако получаю лишь прощальный поцелуй возле ворот своего дома. И умом-то понимаю, что он такой же, каким был всегда, но женский мозг — это оружие массового поражения. Его практически невозможно переубедить, если без спроса включается установка «сомневаться».

Это съедает, поэтому рискуя показаться назойливой, предлагаю ему зайти. На кофеёк. Однако, увы. Рымарь отказывается, ссылаясь на недоделанный заказ.

Неправда, конечно. Он просто не хочет оставлять мать одну. Боится, что та может сорваться. Из-за меня. И от этого чувство вины ещё сильнее сосёт под ложечкой.

Как же противно. Вместо того, чтобы наслаждаться воспоминаниями о первом сексе, я занимаюсь самоедством. Долго лежу у себя, свернувшись калачиком и обняв подушку. Не переодевшись. Приходит мама, садится рядышком и молча поглаживает меня по волосам, не вдаваясь в расспросы. Видит, что момент неподходящий. Только и уточняет: стоит ли просить папу оторвать патлатую голову за грубое обращение.

Какое там грубое обращение! Пару месяцев назад я даже представить не могла, что он способен быть… таким. Картинка того мерзкого типа, что облил меня на парковке, нагрубив, и того, кто настолько нежно и бережно… Нет, никак не вяжется.

Накладывается друг на дружку и соображалка начинает сбоить.

Засасывает меня по страшному. Лежать несколько часов, не выпуская телефон, в ожидании хотя бы одного короткого неэмоционального смс — это ненормально. Это психушка. Я такого не знаю. Вернее, знаю, но была уверена, что больше с подобным не столкнусь. Типа, переросла. Ан, нет. Влюбиться как самая последняя клуша никогда не поздно.

Долгожданное сообщение приходит ближе к полуночи. К тому моменту успеваю задремать, но от вибрации моментально подрываюсь. Снимаю блокировку и долго смотрю на открытое диалоговое окно, с облегчением слыша, как развязывается невидимая удавка на шее:

«Люблю».

Всего одно слово, а больше и не надо.