Глава 22. Саша

Через три дня я не выдержал и пошёл к Светке. Сначала позвонил и на пост, и в скорую, чтобы убедиться, что жены там нет, что она точно дома у этой подруги-врагини. Был вечер, еще не поздно, в подъезд я проник достаточно быстро. Поднялся на этаж. Позвонил в квартиру. Приготовился звонить долго, запасся терпением, но на удивление, дверь распахнулась сразу.

— Че надо?

На меня смотрел мордоворот. Под два метра в длину, больше сотки килограммов веса, и из них ни грамма жира. И смотрел на меня так нагло, так самодовольно, что я сразу же его возненавидел.

— Я пришёл к своей жене.

— Нет ее здесь.

Но я видел — в прихожей стояли ее зимние ботинки, висел нелепый, но так горячо любимый ею теплый пуховик ядрено салатового цвета, другого такого я в жизни не видел.

— Я знаю, что она здесь.

— Ага, — усмехнулся шкаф.

— Я все равно пройду, — упрямо сказал я.

— Ну, проходи, что я тебе скажу.

И не сдвинулся ни на миллиметр.

— Жень! — отчаянно крикнул я в глубь квартиры.

В ответ — тишина. Только уебок этот стоит и усмехается, так захотелось стереть мерзкую эту усмешку с его лица…и я бросился вперед. Я понимал, что он мне наваляет. Я был высок ростом, но немного ниже его и легче килограммов на двадцать, а то и больше. Мне было все равно. Я представлял, что они могут делать в этой квартире вдвоем, Светки судя по всему вообще дома нет, и ненавидел его, ненавидел Женьку, ненавидел себя и саму жизнь, за то, что она складывается именно так, а никак иначе.

Он был огромным, тяжёлым и медлительным. Только поэтому я успел разок заехать по его наглой роже, а потом он, с грацией танка, просто скрутил меня в бараний рог и спустил по лестнице, не забыв разбить нос по пути.

Кровь капала часто, измазала светлую куртку, но боли я не чувствовал, только злость. Женя не вышла даже тогда, когда меня избивали! Было понятно, что на меня ей все равно, но я вернулся. Звонил в эту чертову дверь, стучал по ней кулаками, пинал ногами. Я готов был расплакаться. Я не чувствовал боли в разбитом носу, но боль рвалась изнутри, грозя просто меня уничтожить.

Я просто сделал то, что делал маленьким, когда мне было больно — пошел домой к маме.

— Саша, — поразилась она. — Да что же это такое…вся жизнь с ног на голову, как только она появилась! Садись, сейчас лёд приложим, хотя поздно уже…посмотрю сейчас, может, в травму поедем, если перелом…

Я бросил куртку на пол в прихожей и покорно пройдя за мамой на кухню сел на стул. Она засуетилась. Обтерла салфеткой, приложила к лицу упаковку замороженных стейков. Раньше больно не было, а вот от чертовых стейков стало болеть.

— Мам, — спросил я неожиданно. — Мам, ты зачем про ремонт врала все эти недели? Скажи, мам, пожалуйста…

Мама замолкла, прекратила бурную деятельность по спасению меня. Неожиданно достала из бара початую уже бутылку вина, налила себе в бокал и выпила залпом.

— Ну, что же…этого разговора не избежать.

Честно, мне даже уже неинтересно было. Как-то враз все похер стало. Единственное, что сидело занозой в груди свербя и причиняя боль — это то, что Женьки у меня больше нет. Мы были счастливы полгода, а потом все как-то проебалось за три месяца. Только вот был жаркий и счастливый июль, а теперь мерзостный октябрь, и на душе тоже одна мерзость.

— Говори, — подтолкнул я.

Все же, в любой, даже самой дрянной истории, нужно в конце расставлять точки над i.

— Я хотела помочь тебе, — почти прошептала она. — Ты самое важное, что у меня есть. Но я не знала, как, где вообще такому учат? Я бы сходила на курсы…знаешь правило, ночная кукушка дневную перекукует?

— Ну?

— Так вот, поперек этого правила переть сложно, особенно когда вы так юны. А Женя…сначала я отнеслась к ней настороженно, но вполне миролюбиво. Я хотела тебе счастья, я внуков хотела. А потом увидела ее в городе, с другим мужчиной. Высокий такой, в пальто…лица я не разглядела, это Женька наша приметная, красавица. Я бы подумала, что они коллеги или друзья, но они держались за руки, а потом этот мужчина поцеловал ее отнюдь не по братски…

Я скрипнул зубами, конечно же, представив того мордоворота, надеюсь, я выбил ему хоть один зуб.

— Продолжай.

— Я пыталась следить за ней, но я не умею этого и у меня не получилось. Тогда я решила придумать ремонт, чтобы у вас поселиться, и иметь возможность хоть как-то отслеживать события до появления доказательств.

— Они появились?

Раздосадованная мама вспыхнула от злости.

— Она очень осторожна! Сразу же стала таиться. И дежурства новые появились, и домой вообще перестала приходить. Но однажды, несколько дней назад, я включила камеру домофона, я делала так иногда, в надежде что-то увидеть. И увидела! Он провожал ее, этот большой мужик. Была ли машина, я не увидела, слишком темно. Но это была она, я второго такого идиотского пуховика в жизни не видела. Позвала бы тебя, но ты развозил пиццу! И как сохранить видео не поняла, просто торопливо сделала несколько скриншотов.

Она положила на стол несколько распечатанных — не поленилась же, фотографий. Наш двор. Дождик этот надоевший, постоянный. Женька. Ее пуховик, ее кроссовки, ее джинсы. Капюшон надвинут до упора, скрывая и ее лицо, и лицо ее ухажера, с которым они, блять, целуются, но из под капюшона свисает светлая коса с розовой резинкой — таких мы купили целую упаковку, везде дома валяются.

— Кайф, — излишне спокойно говорю я.

— Вот Кира…

— ПОШЛА! НАХУЙ! КИРА! — истерично ору я.

И чувствую — прорвало. Сейчас я точно заплачу. Я не хотел плакать, но эта истерика сама рвалась наружу, не спрашивая у меня позволения. Я встаю и ухожу в комнату. Падаю на кровать, немного пахнущую Женей. Накрываю голову подушкой.

— Саш…

— Просто уходи, — прошу я.

И я плачу. Ненавижу себя и плачу.