Глава 5

Наверняка каждый хотя бы раз в жизни слышал о разнообразных зачарованных котомках, волшебных избушках и прочих чудесах современной магии. Такие котомки и избушки внутри всегда гораздо больше, чем снаружи. Можно войти в крохотную лачужку и оказаться в настоящем дворце. Практически то же самое происходило с моим новым домом. То же самое, только наоборот. Снаружи он казался маленьким и убогоньким, внутри же все оказалось еще хуже.

За тяжелой деревянной дверью, покрытой облупившейся краской, которая когда-то давно была зеленой, оказалась крохотная квадратная прихожая. Из прихожей налево и направо вели две двери. Мой муж обнаружился за левой из них, в маленькой комнатушке с печью, столом, узкой кроватью и парой стульев.

— Располагайся, — гостеприимно кивнул он на один из стульев.

С ужасом посмотрев на предполагаемое место для сидения, я приняла волевое решение оставаться на ногах. Пусть даже ноги подгибались от усталости. В конце концов, уж лучше немного постоять, чем рухнуть вместе с этим предметом старины, когда он не выдержит возложенного на него груза. А в том, что стул подо мной непременно сломается, у меня сомнений не было. Я никогда не весила много, а путешествие сделало меня еще более тощей, но даже свой скромный вес я не могла доверить местной мебели.

Вновь подняла голову паника. Мне показалось, что стены сдвигаются вокруг и это хилое строение вот-вот обрушится и погребет меня под собой. Мир съежился до размеров этой крохотной комнаты. Потолок давил на голову. Воздух выкачали. Меня кто-то душил. Великан схватил меня за грудь и выдавливал из меня жизнь по капле.

— … просто дыши… умница, девочка… нет, не смей… еще раз…

В головокружительной круговерти мира я успела выхватывать только отдельные фразы, сказанные спокойным низким голосом. Окружающая реальность сузилась до размеров булавочной головки.

Мгновение, и я вдруг извергаю скудное содержимое своего желудка на траву. Вновь вращение, хаотичные звуки и ощущения.

В себя я пришла когда уже стемнело. Я сидела на крыльце и размеренно дышала, как велел мой новоиспеченный муж. Он сидел рядом, без тени смущения разглядывая мое осунувшееся, покрытое испариной лицо, прилипшие ко лбу грязные волосы.

— Полегчало? — спросил он, заметив, что я вернулась к реальности, и подсунул металлическую кружку.

— Кажется… — прохрипела я и сделала большой глоток. Внутри оказалась вода. Прохладная и свежая.

При мысли о том, что я пью из металлической посуды, да еще и красной в белый горошек, я нервно хихикнула. Никогда прежде не доводилось пользоваться чем-то подобным. Что-то подсказывает: в ближайшее время мне предстоит делать немало такого, что я никогда раньше не делала.

— Сожалею, что доставила неудобства, — безотчетно произнесла я. Подобные формулировки вбивались в меня годами, неудивительно, что в ситуации, когда мозг оказался неспособен работать, всплыли базовые установки.

— Не стоит беспокоиться, ваше высочество, — церемонно склонил голову мужчина.

— Не надо, — жалобно проблеяла я и вновь уткнулась в кружку.

Противно зажужжало в ухе. То ли в левом, то ли в правом. Надеясь избавиться от звона, я слегка встряхнула головой, чем вызвала еще один мучительный приступ тошноты и головокружения. На этот раз удалось обойтись без неприятностей.

— Комары, — пояснил муж, невесть как догадавшийся, что именно стало причиной беспокойства. — Готова пройти внутрь или будешь ночевать под открытым небом?

Казалось, его устроил бы любой ответ. Ему не было дела, где я буду ночевать, и, как ни странно, меня это успокаивало. Такое равнодушие ощущалось привычным. Именно оно дало мне силы подняться и вновь войти в дом, которому суждено стать моим домом.

На сей раз все оказалось проще. Размеры комнаты уже не так пугали. Я все еще чувствовала себя погребенной заживо, но, по крайней мере, теперь могла сопротивляться этому чувству.

— Ты оставила это на крыльце, — прислонившийся к дверному косяку Лаэрт держал в руке знакомую металлическую кружку. — Здесь слуг нет, моя дорогая.

Я неловко дернула плечом, но не произнесла ни звука.

— Ну, ладно. Обживаться будем завтра. Не знаю, как ты, а я ужасно устал и не отказался бы вздремнуть.

— Здесь одна кровать, — произнесла я, словно он этого не заметил. Впрочем, оставалась надежда, что во второй комнате есть еще одна.

— Совершенно верно. Гостей не ждал, так что второй кроватью не обзавелся.

— Я… — так, спокойно, Эйлин, просто скажи это. — Я не хочу спать с тобой.

Произнести это я собиралась твердо и безапелляционно, но получилось жалобно и даже жалко.

— Я тебя и не заставляю, — спокойно ответил Лаэрт. — Я не насильник, моя дорогая. Но кровать у меня действительно всего одна. Где-то на чердаке может быть есть старый матрас, завтра могу поискать, но сегодня уже слишком поздно, чтобы лезть за ним.

* * *

Той ночью я спала на дурно пахнущем одеяле из овечьей шерсти, которым меня снабдил супруг. Несмотря на ужасную усталость, я долго не могла заснуть. Все лежала и думала обо всем произошедшем. Смотрела в темный потолок и размышляла о прошлом и будущем. Ясно одно: я осталась совершенно одна.

В какой-то момент я отчаянно пожалела, что не стала тащить за собой Диглана. Утопающие эгоистичны. Утопающие тянут за собой на дно других. Легко быть великодушной, когда не знаешь, что тебя ждет впереди. Я начинала догадываться, какой будет моя новая жизнь. Я больше не хотела быть великодушной. Возможно, если бы мне представился шанс всё переиграть, я бы воспользовалась совестливостью своего друга, надавила на его чувство чести и оказалась бы под его покровительством. С Дигланом всё было бы легче. Я бы не чувствовала себя такой одинокой. Мой друг лучше подготовлен к жизни, уж с ним-то я не пропала бы. Смогла бы я сейчас отказаться от его помощи, если бы представилась такая возможность? Или связала бы его обязательствами и отняла мечту. Мне хотелось думать, что я сумела бы сказать «нет», но, лежа на вонючем одеяле и прислушиваясь к странным шорохам за окном, я подозревала, что моего благородства не хватило бы на это.

Наверное, я действительно заслужила все, что случилось. Я дергала тигра за усы и поплатилась за это. Может, сбежать? Но куда? Отец меня обратно не примет. Ходить и побираться? Подайте на пропитание бывшей принцессе. Господа, я не ела шесть дней. Я могла бы просить подаяние на четырех языках и исполнять что-нибудь на органе. Бр-р-р… Какие только мысли не придут в голову поздней ночью, когда кажется, что все пропало.

Ладно, подаяние отметаем. Я еще не настолько отчаялась и едва ли это когда-нибудь случится. Мне кажется, я охотнее буду голодать, чем просить милостыню.

Попросить кого-нибудь о помощи? Но кого? Мой единственный близкий друг вот-вот отправится плавать… ходить — Диглан всегда твердил, что правильнее говорить «ходить» — по морям. Пойдет ли хоть кто-то в нашей стране против воли короля? Отец твердо высказал свою волю и противоречить ему не решится никто. Брать меня под свой кров, значит, вступать в конфликт с королем. Гиблое дело. Отец человек вспыльчивый. Бросит в темницу и забудет.

Просить политического убежища в других государствах? У кого? Король Дроздобород после случившегося точно меня привечать не станет. Не объяснишь же ему, что я оскорблениями сыпала вовсе не для того, что обидеть, а просто-напросто желая рассердить отца. Половина близлежащих государств не подходит по той же причине, что королевство Дроздоборода. Эти ухажеры меня расстреляют еще на подходе. Можно, конечно, попробовать добраться до королевства Зубелии. С ней мы, кажется, вполне ладим. Вот только с моими навыками выживания, меня съедят какие-нибудь хищные особи еще до исхода первого дня.

Нет, придется оставаться здесь. Другого выхода нет. Разве что у меня все же есть очень секретная фея-крестная, которая все эти годы просто была невероятно занята, а сейчас узнала, что со мной случилось и…

От этой мысли мне почему-то стало еще тоскливее, и я залилась слезами, прикусив кончик мерзкого одеяла, чтобы не разбудить своими всхлипами мужа. Так я и заснула.

Снился мне король Дроздобород. Он презрительно смотрел на меня и говорил, что не понимает, как это он собирался жениться на подобной замарашке. А я все пыталась пригладить растрепанные волосы и счистить таинственные бурые пятна на платье.

* * *

— Доброе утро, дорогая!

Пробуждение от его бодрого голоса уже становилось чем-то привычным. Выпутавшись из одеяла, я вскочила на ноги.

При свете солнца, пробивающегося сквозь небольшое окно, комната уже не казалась такой страшной. Она все еще оставалась тесной, а потолок нависал угрожающе низко, но меня это больше не пугало. Теперь это мой дом и я должна привыкать. Я больше не могу позволить себе сидеть и плакать. Попробовала, пользы это не принесло. Только головная боль, мерзкое ощущение стянутости на лице и припухшие веки. От слез нет никакого проку.

Мне все еще невероятно страшно и я не знаю, что будет дальше, но, кажется, пришло время извлечь из закромов остатки моего оптимизма.

— Доброе утро, — осторожно, но вежливо поздоровалась я.

Одетый в чистую рубашку Лаэрт стоял посреди комнаты и вытирался посеревшим от старости полотенцем. С его потемневших от влаги волос падали капли на лицо, рубашку и пол. Один его вид пробуждал во мне острое желание… желание поскорее вымыться.

— Где я могу помыться? — выпалила я, не в силах более сдерживаться.

Во дворце я привыкла к определенным стандартам чистоты. В моей родословной затесалась парочка сирен и даже несколько русалок*, так что моим почтенным предкам ничего не оставалось, кроме как оборудовать на территории дворца первоклассные купальни и водопровод. Столь роскошными купальнями не может похвастаться, пожалуй, ни один дворец на континенте.

* * *

* прим. автора: здесь и далее под «русалками» подразумеваются славянские русалки. Морские девы с хвостами если и будут упоминаться, то как мермеиды.

Лаэрт охотно сообщил мне, что за домом имеется бочка с дождевой водой. Есть еще колодец, но он расположен чуть в стороне от дома, так что придется пройтись туда и обратно с ведрами. Да и вода там ледяная, а в бочке «как парное молоко».

Полуразрушенная баня, которую мне также гостеприимно предложили, доверия не внушала. Нет, какое-то подобие интимности она, конечно, обеспечивала, но крыша, казалось, вот-вот готова была рухнуть на голову.

— Я, пожалуй, просто умоюсь, — наконец, решила я.

Зубного порошка в инкрустированной жемчугом шкатулке у Лаэрта ожидаемо не обнаружилось.

— Веточкой, моя дорогая, веточкой, — указал мне муж на дерево, росшее за домом.

Кое-как умывшись и почистив зубы, я расправила платье настолько, насколько было возможно и расчесала волосы пальцами. Мои золотые локоны теперь были больше похожи на мочалку. Причем мочалку, которой изрядно попользовались, а потом бросили где-то в углу. Никогда не считала себя особенно тщеславной, но мне нравится быть красивой. Так же как нравятся изящные безделушки, изысканные платья и великолепные картины.

— Раз уж ты сегодня новенькая в этом доме, завтраком, так и быть, займусь я.

Я благодарно кивнула мужу. Всегда нужно быть вежливой по отношению к тем, кто тебя кормит. Я усвоила это после того как однажды осталась без еды почти на два дня. Идеальным ребенком я не была никогда, а в тот раз, видимо, была особенно несносна и моя няня решила, что это послужит мне неплохим уроком. Не могу совсем уж ее винить, уж я-то знаю, какой отвратительной временами бываю. Закончилось все тем, что я сбежала на кухню, где меня и нашли через несколько часов, перемазанной сливками и клубникой. Главный повар был в ужасе. Меня тогда крепко наказали. Неподобающее поведение для юной принцессы и все в таком духе. Разумеется, чепухе о том, что меня морят голодом, никто не поверил. Глупости такие. Разве может эта достойная и уважаемая женщина причинять вред ребенку? Няню рассчитали полгода спустя, когда выяснилось, что она подворовывала. Мажордому господину Хьюму без труда поверили, когда он заявил, что видел, как няня присвоила себе жемчужное ожерелье, подаренное принцессе на день рождения.

Сидя на стуле и неловко сложив руки на колени, я наблюдала за Лаэртом. Он, опустившись на деревянный пол, извлекал из низкого колченогого шкафчика продукты. По крайней мере, я предполагала, что то были продукты. На свет появилась темная пыльная банка с неизвестным содержимым, холщовый мешок и небольшой глиняный горшочек.

Молчание становилось все более неловким, и я отчаянно искала подходящую тему для разговора. Если я хочу остаться здесь, а не блуждать по стране, выпрашивая милостыню, нужно налаживать контакт с мужем. Нужно…

Перед глазами снова все начало расплываться от слез. Я решительно тряхнула головой. Хватит! Бесполезные рыдания это худшее, что я могу сделать сейчас.

— Очень милый дом, — выпалила, наконец, я.

— Да? — с легким удивлением поднял голову Лаэрт. Он бросил быстрый взгляд на комнату, словно проверяя, не изменилось ли тут что-то, пока он рылся в шкафу. — Пожалуй. Никогда не обращал на это особенного внимания.

— Ты говорил, что проводишь здесь не очень много времени.

— Верно. Говорил.

Он подхватил пыльную банку с неизвестным содержимым, холщовый мешочек и, наконец, глиняный горшочек, и понес все это к выходу.

Немного подумав, я поспешила следом. Выскочив из дома, я пожалела, что промедлила. Муж как сквозь землю провалился. Сердце мое забилось часто-часто, будто пытаясь вырваться из груди и отправиться на поиски единственного человека, который у меня остался в целом свете.

Он ушел. Бросил меня и ушел. Еще бы! Кому нужна такая обуза? Он думал, что отец даст за меня приданое, а теперь, окончательно убедившись, что денег не будет, бросил меня здесь и ушел своей дорогой. Быть может это даже и не его дом вовсе. Просто увидел какую-то хибару, остановился переночевать, а наутро решил, что с него хватит. Может, он еще собирался дать мне шанс, пока я не начала пытаться вести светскую беседу, но потом убедился, что я для него бесполезна и просто…

— Ну ты идешь?

Волна облегчения пробежала по телу. Не ушел. Не бросил.

Лаэрт обнаружился за домом. Если бы я поразмыслила минутку прежде чем погружаться в пучину паники, смогла бы и сама догадаться, где он. Впрочем, разве паника появляется вовремя? Это всегда ужасно некстати.

Муж возился с парой кирпичей и какой-то странной металлической штукой с круглым отверстием. Я молча стояла рядом, полностью безразличная к его занятию. Важно было лишь одно: он здесь, я не осталась совсем одна против огромного и негостеприимного мира, который ест принцесс вроде меня на завтрак.

Лишь когда Лаэрт разжег огонь и поставил в круглое отверстие казанчик с водой, я сообразила, что именно он сооружал. Очаг. Странная штуковина с парой кирпичей это своеобразная версия плиты.

Преисполненная облегчения от удачной догадки, я радостно улыбнулась.

— Проголодалась? — по-своему понял Лаэрт. — Уже почти готово. Можешь пока принести из дома кружки. Ты здесь хозяйка, тебе и карты в руки.

Я торопливо направилась к дому, пытаясь укрыться от его прямого и будто бы обвиняющего взгляда. «Ты здесь хозяйка» — сказал он. Эти слова словно были выжжены на внутренней стороне моих век. Хозяйка. Жена.

Из кухни я вышла со знакомой металлической кружкой в белый горошек и еще одной, однотонной, бледно-желтого оттенка.

— Можешь заваривать чай, а я пока погляжу, на что похожи наши припасы.

Чай я заваривать умела. Возможно, в других вопросах я бесполезна, но чай я всегда заваривала превосходный. Отец не очень жаловал правила этикета, но обер-гофмейстерина, считавшая своим долгом время от времени учить меня разнообразным премудростям, научила меня обращаться с изящным чайным сервизом, сделанным специально для покойной королевы. Сервиз после смерти матери доставали редко и он пылился в одной из кладовых, но обер-гофмейстерине законы не писаны, так что я провела немало часов, чинно наливая ароматный напиток по крохотным полупрозрачным чашечкам.

В доме моего мужа полупрозрачных чашечек из самого изысканного фарфора не было. Как не было и молочников, сахарниц, изящных ложечек и тарелок с крохотными, всего на один укус, пирожными.

На вопрос о чае Лаэрт лишь мотнул головой куда-то в сторону буйных зеленых зарослей. Решив не задавать больше вопросов, я послушно порылась в траве в поисках банки чая. Не очень понятно, зачем он хранит его тут, но, должно быть, в этом есть какой-то свой смысл.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Лаэрт. Шестым чувством я ощущала, что он надо мной насмехается, но пока не могла понять причину.

— Ищу чай, — коротко ответила я, не отвлекаясь от своего занятия.

Оказалось, что под чаем подразумевалась та самая трава, на которую мне указали.

— Это мята. А вон там растет ромашка, если желаешь.

— О! — растерянно пробормотала я, чувствуя, как полыхают уши и шея. — Понятно. Я… конечно. Мята. Сейчас.

Чай он самолично заварил прямо в кружках, видимо, окончательно убедившись в моей полной непригодности. Я неловко топталась рядом, пока не получила краткое указание сесть и приступать к завтраку. Проще не стало, потому что я просто-напросто не знала, куда полагается сесть. На траву, как во время пикника? Стоит ли мне принести плед или покрывало? А может, подразумевается, что сидеть мы будем на стульях из кухни? Мне их принести? Не догадывавшийся о моих мучениях муж преспокойно вручил мне кружку в горошек и уселся на бревно, лежащее недалеко от очага. Помявшись, я устроилась рядом.

Если бы я не решила больше не плакать, непременно разревелась бы. Все вокруг такое непонятное и чужое. Я даже позавтракать спокойно не могу, непременно возникает огромное количество вопросов и сложностей.

— Спасибо, — вспомнила, наконец, о вежливости я.

Завтрак представлял собой сухари, вишневое варенье, поданное в той самой темной пыльной банке, и горшочек с топленым маслом. Все это мой муж выложил на большой поднос из некрашеного дерева.

Еда оказалась неожиданно вкусной. Я макала сухари в варенье и глотала, почти не жуя, запивая горячим мятным чаем. Опомнилась я лишь, когда на подносе сиротливо лежал один-единственный сухарик. Бросив на него алчный взгляд, я обратила свое внимание на остатки чая.

— Бери, — предложил Лаэрт.

Вежливый отказ замер на моих губах. Я совершенно точно собиралась отказаться, потому что брать последнее это невежливо, особенно, учитывая, что я съела большую часть того, что было на столе. Вместо этого я пробормотала торопливую благодарность и впилась зубами в твердый, но такой вкусный сухарь.

Муж смотрел на меня с любопытством. Наверное, в глубине души посмеивается над голодной принцессой, которая ест как тролль. Ну что же, по крайней мере, ему хватило чести не смеяться надо мной вслух. Остатки моего достоинства все же пощадили. Или же…

Порция чая оказалась слишком большой. Я неловко поерзала, пытаясь не свалиться с этой импровизированной уличной скамейки. Нигде в доме я уборной не обнаружила. Впрочем, я ведь еще не осматривала вторую комнату, лишь мельком в нее заглянула, когда искала посуду. Поискать там? Или спросить? Наверное, ходить по дому, каким бы маленьким он ни был, суя свой нос повсюду, не стоит. В конце концов, все ведь помнят историю о молодой жене, которая заглянула туда, куда не следует, и о ее муже, обладателе шикарной растительности на лице. Нет уж, мне неприятности не нужны.

Мучительно покраснев, я протянула:

— А где находится… хм… в общем…

Мой профессор изящной словесности был бы в ужасе. С другой стороны, едва ли профессор хоть раз оказывался в подобной ситуации, так что не ему судить.

— Вон там, — Лаэрт ткнул пальцем в сторону маленькой будки, стоящей в отдалении.

Наверное, он меня не так понял.

— Нет, мне нужно…

— Туалет, — нетерпеливо оборвал меня он и повторил: — Вон там.