Глава первая · Обнаруживается очередная снежинка

Желтая предупреждающая лента трепетала на ветру в руках молодого городового, упорно пытавшегося разграничить два мира: безопасный обывательский и тот, куда заглядывать нельзя. У него плохо получалось. Ветер рвал ленту, мешая ее закреплять на столбах освещения с давно разбитыми лампами. И кому они тут мешали?

Светало. Первые лучи солнца уже били по уставшим глазам. Ничего. Скоро домой. Игнат припарковал машину у заброшенного склада и потер лицо ладонями, пытаясь прогнать сон. Сейчас не до того. Остался последний рывок. В конце концов его никто не заставлял, он сам выбрал службу. Он накинул капюшон толстовки на голову, проверил очки в кармане, вдохнул, выдохнул… Готов!

Фотограф из людей стоял за пределами ленты и зевал, попивая купленный в ближайшем круглосуточном гастрономе кофе из бумажного стаканчика. То ли уже «отстрелялся», то ли ждал свет.

Криминалисты прибыли на место и сейчас устанавливали прожектора на штативах, протягивая провода к своему фургончику, где располагался генератор. Судмед, запакованный в белый защитный костюм, присел на корточки возле тела, валяющегося на земле, прямо в сугробе, и что-то внимательно осматривал, а может — печально. За маской с лицевым щитком ничего не рассмотреть. Судмед Олег Семенович происходил из людей. Щуплый, сутулый, вечно несчастный от своей участи прозябания в провинциальной дыре. Он попал сюда из студентов по распределению — кто еще добровольно поедет в такую глухомань? Ему было двадцать с хвостиком лет. За глаза его никто иначе, как Олежеком, не звал с легкой руки Эмилии Соломоновны из полицейских канцеляристов. Она его жалела и опекала, чем тот без зазрения совести пользовался.

Былая слава Разлома возле Синеярска утихла, его признали старым и неопасным. Волна энтузиастов, пытающихся нажиться на разломных тварях давно пошла на спад. А ведь еще лет десять назад сюда кто только не пёр. Схема была обкатана на множестве других Разломов: охотники приезжали, женились на синеярских девках, теряли паспорт и уже через пару месяцев с новыми бумагами превращались в местных с обязательной фамилией по жене — коренным синеярцам был разрешен неограниченный отлов тварей, когда как приезжие имели право всего на одну в месяц. Оттого все города у Разломов и прозвали Невестовыми. Сюда ехали не за семьей, а за большими деньгами. Синеярск еще лет пять назад был типичным городком невест. Процент разводов тут зашкаливал.

Игнат устало выбрался из теплого нутра «Индрика». Быстрее начнет — быстрее вернется домой. С хлопком за его спиной закрылась дверца. Пискнула, включаясь, сигнализация. Ветер обрушился холодом, заиграл капюшоном толстовки, пытаясь содрать его с головы. Игнат, живший тут уже больше двадцати лет, так до сих пор и не смог понять, для чего нужна смена сезонов года. Нет, он знал про наклон земной оси, но… зачем⁈ Ровная, одинаковая температура предпочтительнее же! У поверхностных все через одно место…

Небеса разродились снегом, пытаясь хотя бы так дотронуться до земли и всего сущего. Колкие снежинки, как иголки, впивались в незащищенную кожу на лице. Игнат ссутулился и направился за ленту. Городовой, козыряя на ходу, бросился к нему, поднимая ограждение.

— Доброе утро, шериф!

— Утро добрым у шерифа не бывает, — раздалось из-за спины Игната.

Он не стал оборачиваться на фотографа. Правду же сказал. На нее не обижаются. Генератор в фургончике криминалистов болезненно затарахтел. Им бы механику его показать — не ровен час, сдохнет дизель, и что тогда делать, неясно.

— Глаза! — рявкнул, заметив приближение начальства, Эрки Орьевич Тинкер и врубил прожектора, залившие болезненно-белым светом труп. Специально же выжидал!

Игнат еле успел зажмуриться, спасая зрение. И все равно перед глазами заплясали яркие вспышки. Тинкер хмыкнул:

— А я предупреждал!

Он был типичным гномом: широкая, как лопата борода, щегольские усы по последней моде, короткие темные волосы, мощные и при этом очень аккуратные руки, плотное телосложение. Одевался он, как обычный подданный Российской империи: джинсы, фланелевая рубашка, теплый стеганный жилет и поверх всего этого защитный комбинезон. Гномов в полиции служило всего ничего, и ради Эрки Орьевича никто не шил служебную одежду по гномьим меркам, тем более одноразовые комбезы. Рукава гном привычно подтягивал под старинные плечевые пружины, отчего напоминал то ли бармена, то ли крупье. Штанины он заправлял в лихие с загнутыми носками сапоги. На поясе у него всегда болтался кинжал — поблажка, которую власти дали переселенцам: гном без оружия — не гном. Короче, полтора метра непробиваемого апломба.

Голос у Эрки Орьевича был звучный, рокочущий и полный яда, который он любил сцеживать на начальство вроде Игната. Тот на ощупь достал очки-консервы и надел их на лицо.

— Эрки Орьевич, могли бы и подождать, пока я все тут осмотрю, — холодно заметил Игнат, заходя за ленту. Без защитного костюма.

— Куда прешь! — возмутился гном, упирая руки в бока. — Я ж не посмотрю, что начальство — приобщу как улику всю твою одежонку!

Игнат за пять лет службы бок о бок с упрямым гномом привык к этому.

— Ты только грозишь.

Он осторожно, следя, куда наступает, подошел к трупу. Это была пожилая женщина. К сожалению, знакомая. Впрочем, Игнат знал почти всех в городе.

Серафима Ефимовна Герцель. Седые волосы, собранные в низкий аккуратный пучок, множество морщин на усталом лице. Игнат еще помнил вежливую улыбку, с которой она упаковывала продукты на кассе в гастрономе. Тихий голос, мягкий характер, никого из родни в городке, старая сиамская кошка вместо семьи и… никаких врагов. И за что её так? Сугроб оседал, бодро съедаемый ещё теплой кровью. Распахнутая куртка и белая блузка с длинной зимней юбкой уже пропитались ею.

Судмед, страдая над устаревшим ректальным термометром и явно не желая раздевать жертву, хмыкнул:

— Все горожанки Синеярска будут в полном восторге от вас в неглиже, Игнат Нилдинович.

Тот покосился на Олежека, но все же смилостивился, не стал ничего высказывать. Только сообщил:

— Температура трупа 35,5°.

Гном продолжил бухтеть:

— Вот только из уважения к Зое Михайловне и не раздеваю тебя, зараза белобрысая! Только расстанься с ней — в миг пойдешь с места преступления в одном исподнем! То-то весело будет!

Он не признавал субординацию и тыкал всем, кроме сородичей, конечно.

— Что у нас тут? — спросил Игнат судмеда. Тот продолжал жалобно смотреть на термометр. — Да сообщу я тебе все три остальных замера! И обещаю: как только появятся свободные деньги, тут же куплю для судмедэкспертизы печеночный щуп.

Олежек ожил и с дикой надеждой в глазах уточнил:

— И краниоцефальный?

Игнат веско сказал:

— Не наглей. И докладывай.

Эрки Орьевич не выдержал и опередил печального судмеда:

— Снежинка это. Снова. У нас маньяк, между прочим. Третья жертва. И опять женщина. Пора кавалерию из губернии вызывать. Я тебя предупредил, белобрысый! Хватит играться в независимость!

Игнат стиснул челюсти, чтобы не выругаться. Эрки Орьевича по утрам было особенно сложно переносить. Клонило в сон — ночь у Разлома была длинной и тяжелой, хотя это не повод срываться. Руки Игната сжались в кулаки. Только его сущность все равно прорвалась наружу: судмед побледнел и осел на асфальт, судорожно дыша, фотограф за спиной подавился кофе и закашлялся, пара криминалистов забежала за ленту с весьма характерными позывами, а Эрки Орьевич пробурчал:

— Но-но, полегче. Меня твоими шуточками не пронять, а жалобу на тебя могу подать запросто!

Он на всякий случай все же отошел в сторону, занявшись, наконец-то делом — включил свой переносной фонарик и принялся что-то тщательно рассматривать.

Олежек уже пришел в себя — ему кто-то из криминалистов сунул нашатырь под нос.

— Игнат Нилдинович… Вы бы хоть предупреждали… — еле проблеял судмед.

Игнат извиняться не стал — от него никто и никогда этого не ждал. Его принимали по принципу: не прибил и ладно.

— Олег Семенович, вы так и не доложили. Кстати, зафиксируйте в протоколе: спустя десять минут температура трупа 34, 9 °.

— Спасибо, Игнат Нилдинович.

Судмед спешно достал блокнот и карандашом принялся карябать цифры. Бардак, как есть! Везде уже на электронные планшеты перешли, и только тут в Синеярске работали по старинке.

— И? — напомнил о себе Игнат. Солнце уже пыталось пробраться под капюшон.

Олежек ожил и принялся докладывать:

— Снова тот же способ убийства, Игнат Нилдинович! — Для убийства в его голосе было слишком много энтузиазма. А говорят, что это дроу чокнутые! — Восемь ножевых в виде снежинки в эпигастрии. Видите?

Рукой в перчатке он задрал пропитанную кровью блузку на жертве и показал впалый старческий живот.

— Смотрите внимательно! В этот раз что-то новенькое — нет следов от разметки. Наш маньяк сменил тактику: вместо нанесения восьми ударов, кажется, обзавелся чем-то вроде восьмилезвийного ножа. Расстояние как по линеечке между ранами. Идеальная снежинка!

Игнат нахмурился и встал — все, что нужно, он уже увидел. Свои выводы он озвучивать не будет. Пусть для всех это будет снежинка, а не паучьи лапки. В Синеярске проживает тридцать пять дроу-мужчин и не одной женщины. Городок же еще шальной, тут каждый второй из охотников на тварей из-за близкого Разлома. Здесь даже женщины умеют, как правило, обращаться с оружием. Кто-то может решить, что тридцать пять на сорок тысяч остальных жителей — это ерунда. Только Игнат знал: если начнется бойня, победителями выйдут как раз тридцать пять дроу, а никак не горожане. Да, дроу на поверхности слабеют, их мастерство владения эфиром заметно уменьшается, но на навыки боя это никак не влияет. Базовой надстройки в виде поверхностной совести дроу лишены изначально. Пусть для всех это будет снежинка.

— Следы сопротивления? — спросил Игнат.

— На первый взгляд их нет. Скажу точнее после исследования подногтевого содержимого.

— Следы яда?

Олежек взмолился:

— Игнат Нилдинович, я на взгляд не умею определять яд. Следов укола я не вижу — после обследования в морге точнее скажу.

Игнат кивнул:

— Тогда зафиксируй: температура тела 34,1°.

Он осмотрел толпу за лентой.

— Так, я не понял, где носит Романа Федоровича⁈

Эрки Орьевич вставил свои пять копеек:

— Следователи не опаздывают, они задерживаются. Пора бы запомнить.

— Я этому задерживающемуся премию за месяц сниму — так и передайте! Эрки Орьевич, что по камерам? Узнавали?

Гном скривился:

— Несмешно. Тут заброшка. Всё, что можно утащить, уже утащили. Всё, что не утащилось, разбили. Так что надежды на записи с камер нет. Что-то еще?

Игнат нахмурился:

— Нет. Роман Федорович сам дальше справится. Я домой.

Солнце окончательно поднялось над городом и сейчас опаляло кожу даже несмотря на защитный крем. А ему еще за кошкой ехать…

В квартирку Герцель Игнат проник незаконно. Оформлять разрешения дольше, чем вскрыть простой, только от честных людей замок на хлипкой фанерной двери. Пусть разрешениями Роман озадачивается — это его работа. Игнату же надо лишь одно: найти в пропахшей пылью и благородной старостью квартире кошку. Сиамская, приятно-шоколадного оттенка кошка оказалась на кухне. Она лежала на полу у пустого блюдца и терпеливо ждала хозяйку или хоть кого-то. Во всяком случае на Игната она лишь посмотрела голубыми скучающими глазами и позволила взять себя на руки, повисая на них безвольной тряпочкой. А еще говорят, что это кошки-охранники!

Игнат почесал ее за ушком и утешил:

— Теперь ты живешь со мной, кроха. Пойдем…

Кажется, той было все равно.

До дома они добрались без проблем. Игнат слышал байки о том, что кошки любят забиваться от страха под педаль тормоза, но у него такого еще ни разу не было.

Он зашел в свою мелкую казенную двухкомнатную квартиру, утопающую в темноте, и наконец-то стащил с себя очки. Окна были плотно закрыты шторами, а сами стекла вдобавок заклеены черной пленкой. Солнце Игнат не любил. Взаимно, кстати. Он разулся, почувствовал теплый синий, сонный огонек в спальне и еле слышно пошел на кухню, где уже собралась вся его банда — две кошки и один старый кот.

Игнат опустил на пол сиамку и скомандовал банде, добавляя ментальное воздействие для понятливости:

— Не шипеть! Это новенькая. Пока без имени. Будет жить с нами.

Поняли ли его или нет, ему было все равно. Он, стаскивая на ходу толстовку и джинсы, направился в ванную. Тугие струи воды быстро смывали защитный крем с кожи, запашок пота, ночную усталость после пустой охоты у Разлома. Игнат растерся до лилового цвета шершавым полотенцем, разгоняя кровь, и, намотав новое полотенце на волосы, пошел в спальню.

Зоя спала на самом краю кровати, оставив для него место. Маленькая, хрупкая, смелая, яркая. Её уважал даже Эрки Орьевич, только она выбрала Игната, а не гнома. Это что-то да значит. Стараясь не тревожить Зою, Игнат лег рядом. Синее сознание принялось разгоняться алыми всполохами, и он не выдержал, придвинул к себе податливое женское тело.

— Зои… Скучал… — прошептал он в завиток коротких волос у виска.

— Игнис…

Она развернулась к нему, забрасывая на бок ногу и бесстыдно придвигаясь ближе.

Сиамка впервые за утро показала свой характер. Она стрелой промчалась с кухни, запрыгнула на Зою, прошлась когтями под её звонкие ругательства до Игната и нежно мурлыкнула. Голубые глаза сиамки победно смотрели ему прямо в лицо: «Хорошо я тебя защищаю, хозяин?»

— … что… это⁈ — наконец что-то осмысленное выдавила из себя Зоя, резко садясь и вытирая кровь из многочисленных царапин. Спала она, как и Игнат, без пижамы.

— Это… Это… — он растерялся.

Сиамка подбадривающе мурлыкнула, укладываясь на подушку и сбивая любовный настрой.

— … это новый жилец.

— Опять, Игнис? — простонала Зоя.

— Прости! Неловко вышло.