Глава 10

За окном взрывались фейерверки.

Я слышала их даже сквозь закрытые окна — глухие хлопки, рассыпающиеся на тысячи осколков, которые падали в темноту и гасли, чтобы через секунду вспыхнуть снова. Кто-то праздновал раньше времени, не дожидаясь полуночи, и эти нетерпеливые залпы казались мне такими живыми, такими настоящими, что я невольно улыбнулась.

Мы сидели на моей кровати — я, поджав ноги под одеяло, он рядом, на краю, так близко, что я чувствовала тепло его плеча. В палате было темно, только гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками да ёлочные игрушки отражали свет, когда ветер с улицы чуть покачивал ветки.

Шампанское мы допили. Бокалы стояли на тумбочке, пустые, и в одном из них ещё дрожала золотистая капля, похожая на маленькое солнце.

— Ещё пять минут, — сказал Саша, взглянув на часы. — Скоро полночь.

Я кивнула. Где-то в холле, наверное, уже собирались пациенты, которые могли ходить. Кто-то наверняка смотрел телевизор в общей комнате, ждал президента, бой курантов, чуда. А мы сидели здесь, в полутьме, и мне не нужно было никакое другое место.

— Вы не хотите пойти к остальным? — спросила я. — Там, наверное, веселее.

Он посмотрел на меня, и в его глазах отразились огоньки гирлянды — красные, синие, зелёные.

— Не хочу, — сказал он просто. — Я хочу быть здесь.

У меня перехватило дыхание. Я хотела сказать что-то — умное, лёгкое, чтобы разрядить напряжение, которое вдруг возникло между нами, — но слова застряли в горле.

— Кристина, — он взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы переплетаются с моими.

— Да? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Я рад, что вы здесь, — сказал он. — Что мы встретили этот год вместе.

— Я тоже рада, — ответила я, и это было правдой. Самой большой правдой из всех, что я знала.

Он сжал мою руку, и мы замолчали. Тишина была тёплой, уютной, она обволакивала нас, как одеяло, и я чувствовала, как в этой тишине рождается что-то новое. Что-то, что я не смела назвать.

***

В телевизоре заговорил президент.

Я слышала его голос — знакомый, спокойный, но слов не разбирала. Они были просто фоном, как шум дождя за окном или далёкие фейерверки. Я смотрела на экран, где мелькали кадры Кремля, новогодней ёлки, улыбающихся людей, но не видела ничего, кроме его профиля, освещённого разноцветными огоньками.

Он смотрел на экран, и я смотрела на него. На то, как свет падает на его лицо, как тени ложатся под скулы, как его ресницы чуть дрожат. Я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад я не знала, что он существует. Ещё неделю назад он был просто врачом, который заходил в палату, проверял давление и уходил. А теперь он сидел рядом со мной в новогоднюю ночь, держал меня за руку, и я не могла представить, как жила без него.

— О чём задумались? — спросил он, поворачиваясь ко мне.

— О вас, — ответила я честно. — О том, как странно.

— Что странно?

— То, что мы встретились, — я посмотрела на ёлку, на игрушки, которые мы вместе вешали. — Если бы не авария, если бы не больница, мы бы никогда не узнали друг друга.

— Судьба, — сказал он, и в его голосе не было насмешки.

— Вы же не верите в судьбу, — напомнила я.

— Не верил, — он улыбнулся. — А теперь начинаю.

Я почувствовала, как щёки заливает краска. Хорошо, что в палате темно — он не увидит.

— А вы? — спросил он. — Вы верите в судьбу?

Я задумалась. Раньше я не верила. Мне казалось, что человек сам выбирает свой путь. Что нет никакого предопределения, есть только наши решения, наши ошибки, наши победы. Но сейчас, сидя здесь, в этой палате, с ним, я начинала сомневаться.

— Наверное, верю, — сказала я. — Потому что иначе как объяснить, что я здесь? Что мы здесь?

— Может быть, это просто случайность, — сказал он.

— А вы верите в случайности?

— Не знаю, — он покачал головой. — Иногда мне кажется, что случайностей не бывает. Что всё, что с нами происходит, — закономерно. Что каждый человек, каждая встреча — это не случайность, а необходимость.

— Даже авария? — спросила я тихо. — Даже то, что я не улетела?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Особенно это, — сказал он. — Потому что если бы вы улетели, мы бы никогда не встретились.

Я молчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, но сладкие, как тот мёд, который мама давала мне с чаем в детстве, когда я болела.

— Я не жалею, — сказала я. — Что не улетела. Как бы больно ни было, как бы страшно ни было, я не жалею. Потому что иначе я бы вас не узнала.

Он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрожат.

— Я тоже не жалею, — сказал он. — И буду жалеть, только если вы уйдёте из больницы и мы перестанем видеться.

Это было так близко к признанию, что у меня замерло сердце. Я смотрела на него, и мне казалось, что я вижу его впервые — не врача, не мужчину в белом халате, а просто человека. Человека, который боится так же, как я. Который надеется так же, как я. Который хочет быть рядом.

— Я не хочу переставать с вами видеться, — сказала я, и мой голос был твёрже, чем я ожидала. — После больницы. Я хочу...

Я замолчала, не зная, как закончить фразу. Я хочу, чтобы вы были рядом. Я хочу знать вас ближе. Я хочу...

— Что? — спросил он тихо.

— Я хочу, чтобы вы были в моей жизни, — сказала я. — Не как врач. Просто... как вы.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела отражение своих собственных чувств — надежду, страх, желание.

— Я тоже этого хочу, — сказал он. — Очень.

***

Президент закончил говорить. На экране появилась Красная площадь, часы на Спасской башне, стрелки которых неумолимо приближались к двенадцати.

— Сейчас, — сказал Саша, и я почувствовала, как его рука сжала мою крепче.

Мы смотрели на экран, и я видела, как стрелки движутся, как секундная стрелка делает последний круг, как тысячи людей замирают в ожидании.

Бой курантов.

Первый удар прокатился по Красной площади, по всей стране, по этой маленькой палате, где мы сидели, держась за руки.

Второй.

Я закрыла глаза и загадала желание. Не для себя — для них. Для Маши, Жени, Леры. Для всех, кто был на том самолёте. Чтобы они жили. Чтобы их нашли. Чтобы они вернулись домой.

Третий удар.

Я подумала об Инге, Даше, Ольге. О том, чтобы они не теряли надежды. О том, чтобы мы все были сильными.

Четвёртый.

Я подумала о нём. О том, чтобы этот год принёс ему счастье. О том, чтобы он не был один. О том, чтобы...

Пятый удар.

— Кристина, — услышала я его голос.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего я забыла, как дышать.

Шестой удар.

— Я не загадываю желаний, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но я слышала каждое слово. — Я просто обещаю, что сделаю всё, чтобы этот год стал для тебя лучше.

Седьмой удар.

Я смотрела на него, и сердце моё колотилось где-то в горле. Он назвал меня «ты». Не «вы», как всегда, а «ты». Это маленькое слово изменило всё.

Восьмой удар.

Он потянулся ко мне, и я видела, как его рука поднимается, как пальцы касаются моего лица, как они дрожат.

Девятый.

Его ладонь легла мне на щёку, и я почувствовала тепло его кожи, лёгкую шероховатость пальцев, биение пульса.

Десятый.

Он наклонился ближе, и я чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом шампанского.

Одиннадцатый.

Его глаза были закрыты, и я видела, как дрожат его ресницы, как напряжены скулы, как он боится сделать что-то не так.

Двенадцатый.

Он поцеловал меня.

Это было мягко. Невесомо. Почти неслышно. Как первый снег, который падает на землю и тает, не успев коснуться. Его губы были тёплыми, и я чувствовала, как они чуть дрожат, словно он спрашивал разрешения.

Я ответила.

Я не думала, не решала, не оценивала. Я просто закрыла глаза и поцеловала его в ответ. Мои пальцы запутались в его волосах, и я чувствовала, как они пахнут чем-то свежим, мятным, таким родным.

Бой курантов закончился. Где-то за окном взорвался салют, и тысячи голосов закричали «С Новым годом!», и телевизор заиграл гимн, и мир продолжал вращаться.

А мы сидели, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как в груди просыпается что-то, что я считала замороженным. Что-то, что не должно было выжить после аварии, после новостей, после всех этих дней, проведённых в тишине и страхе.

Но оно выжило.

Оно проснулось.

***

Мы оторвались друг от друга, но недалеко. Его лоб касался моего, и я чувствовала его дыхание, его тепло, его.

— С Новым годом, — прошептал он.

— С Новым годом, — ответила я.

Он улыбнулся, и я почувствовала, как его улыбка касается моих губ.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я хотела сказать что-то умное, что-то лёгкое, но вместо этого сказала правду:

— Я давно не была в таком порядке.

Он рассмеялся — тихо, счастливо, и этот смех разлился по палате, согревая её лучше любой батареи.

— Я тоже, — сказал он. — Я тоже.

Мы сидели, обнявшись, и смотрели, как на экране люди поздравляют друг друга, как фейерверки взрываются над Кремлём, как новый год вступает в свои права.

— Расскажи мне о своих желаниях, — попросил он.

— Я загадала, чтобы их нашли, — сказала я. — Чтобы они вернулись.

— Они вернутся, — он сказал это так уверенно, что я почти поверила.

— А ты? — спросила я. — Ты сказал, что не загадываешь желаний. А что бы загадал, если бы мог?

Он помолчал, и я чувствовала, как его пальцы гладят мою руку.

— Чтобы ты была счастлива, — сказал он. — Чтобы ты улыбалась. Чтобы этот год принёс тебе то, чего ты ждёшь.

— А для себя? — спросила я. — Чего ты хочешь?

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего моё сердце пропустило удар.

— Тебя, — сказал он просто. — Я хочу тебя.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле, и я только смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Но не от боли — от счастья.

— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже тебя хочу.

Он обнял меня, и я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его руки обвивают меня, как он держит меня так, словно я — самое ценное, что у него есть.

— Я боялся, — сказал он тихо. — Боялся, что ты не захочешь. Что у тебя нет сил. Что я не имею права.

— Имеешь, — сказала я. — И силы есть. Потому что ты — то, ради чего стоит жить.

Он поцеловал меня в макушку, и я закрыла глаза, чувствуя, как его губы касаются моих волос.

— Мы справимся, — сказал он. — Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе.

Я кивнула, и в этом кивке было больше, чем согласие. Было обещание.

***

Мы проговорили всю ночь.

О фейерверках за окном, которые взрывались всё реже. О новом годе, который только начался. О том, что хотим оставить в старом.

— Я хочу оставить страх, — сказала я. — Страх, что их нет. Страх, что я одна. Страх, что у меня ничего не получится.

— А что ты хочешь взять с собой? — спросил он.

— Надежду, — я посмотрела на него. — И тебя.

Он улыбнулся, и его улыбка была такой светлой, что я невольно улыбнулась в ответ.

— А ты? — спросила я. — Что ты хочешь оставить?

Он задумался.

— Боль, — сказал он. — Ту, что я носил в себе годы. Боль по тем, кого я потерял. Не забыть, нет. Просто... не давать ей управлять мной.

— А взять?

— Тебя, — он сжал мою руку. — Твою улыбку. Твою веру. Твою надежду.

Я почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Но это были хорошие слёзы. Светлые.

— Саша, — сказала я.

— Да?

— Я никогда не думала, что смогу полюбить. После всего, что случилось, мне казалось, что я закрылась. Что я не смогу чувствовать. А теперь...

— А теперь? — его голос дрогнул.

— А теперь я чувствую, — я подняла на него глаза. — Я чувствую так сильно, что мне страшно. Страшно, что это закончится. Страшно, что я ошибаюсь. Страшно, что...

Он не дал мне закончить. Он поцеловал меня — на этот раз не мягко, не невесомо, а так, что я забыла, как дышать. В этом поцелуе было всё: и боль, и надежда, и страх, и желание. Всё, что мы не сказали. Всё, что мы боялись признать.

Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали.

— Не бойся, — сказал он. — Я не уйду. Я буду рядом. Что бы ни случилось.

— Обещаешь? — спросила я.

— Обещаю, — он поцеловал меня в лоб. — Клянусь.

Я закрыла глаза и почувствовала, как его рука гладит мои волосы, как его дыхание становится ровным, как он прижимает меня к себе.

— Спи, — сказал он. — Я посижу с тобой.

— Не уходи, — попросила я, хотя знала, что он не уйдёт.

— Никуда не уйду, — ответил он.

Я уснула под бой далёких курантов, под шум затихающего города, под его ровное дыхание. И мне снился сон — светлый, тёплый, в котором я стояла на берегу океана, и волны ласкали мои ноги, и солнце светило так ярко, что я щурилась.

А рядом был он. И мы держались за руки. И я знала, что всё будет хорошо.

***

Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по голове.

Сначала я не поняла, где я. Палата была залита утренним светом, гирлянда на окне уже не горела, и ёлка стояла на тумбочке, тихая, нарядная.

А рядом, на стуле, сидел Саша. Он смотрел на меня, и в его глазах было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

— С Новым годом, — сказал он тихо.

— С Новым годом, — ответила я, и мой голос был хриплым со сна.

— Ты спала почти четыре часа, — он улыбнулся. — Я не хотел тебя будить.

— Ты не спал? — я приподнялась на локтях.

— Нет, — он покачал головой. — Смотрел на тебя.

Я почувствовала, как краска заливает лицо.

— Я, наверное, страшно выгляжу, — пробормотала я.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле, и я только смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Мне пора, — сказал он, вставая. — Смена закончилась. Но я приду вечером. Хорошо?

— Хорошо, — я кивнула.

Он наклонился и поцеловал меня в щёку. Лёгко, невесомо, как тогда, под бой курантов.

— До вечера, — сказал он.

— До вечера, — ответила я.

Он вышел, и я осталась одна. Но одиночество не было пустым. В нём было тепло, которое он оставил после себя. Обещание, которое он дал. Надежда, которая не умирала.

Я посмотрела на ёлку, на игрушки, которые мы вешали вместе, на звезду на макушке.

— С Новым годом, — прошептала я. — С новым годом, девочки. Я вас люблю. И я буду ждать. Всегда.

За окном вставало солнце. Первое солнце нового года. И я смотрела на него и знала: что бы ни случилось, я справлюсь. Потому что я не одна. Потому что у меня есть он. Потому что у меня есть надежда.

А надежда — это всё, что нужно, чтобы жить.