Глава 11

Я проснулась оттого, что кто-то улыбался.

Это было странное ощущение — ещё не открыв глаза, я чувствовала, что рядом есть кто-то, кто смотрит на меня и улыбается. Не насмешливо, нет. Тепло. Нежно. Так, как улыбаются, когда видят что-то очень дорогое.

Я открыла глаза.

Саша сидел на стуле, который он придвинул почти вплотную к моей кровати, и смотрел на меня. В его руках был поднос с завтраком — я узнала больничные тарелки и стакан с чаем, но на отдельной тарелочке лежало что-то ещё, что не входило в стандартный рацион. Маленький кусочек пирога, посыпанный сахарной пудрой, с веточкой засушенной мяты сверху.

— Доброе утро, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня замерло сердце.

— Доброе утро, — ответила я, и мой голос был хриплым со сна, но я почему-то не смутилась.

Я села на кровати, поправляя больничную пижаму, и почувствовала, как щёки заливает краска. Вчерашний вечер всплыл в памяти — бой курантов, шампанское, его губы на моих. Я опустила глаза, не зная, куда смотреть.

— Я принёс завтрак, — сказал он, и я заметила, что его голос чуть дрожит. — И пирог. Медсестры напекли, празднуют.

— Спасибо, — я взяла поднос и поставила на колени.

Каша была ещё тёплой, чай — крепким, с лимоном. Я сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по груди.

— Как спалось? — спросил он.

— Хорошо, — ответила я, и это была правда. Я спала без снов, без тревоги, и проснулась с ощущением, что случилось что-то важное. Что мир стал другим. Что я стала другой.

— Я тоже хорошо, — сказал он, и я заметила, что под его глазами нет теней, которые были там все эти дни.

Мы молчали. Тишина была не неловкой, а какой-то новой — полной того, что произошло между нами вчера. Я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, по рукам, по волосам, и мне это нравилось.

— Ты красивая, — сказал он вдруг, и я поперхнулась чаем.

— Что?

— Красивая, — повторил он, и его губы дрогнули в улыбке. — Утром. Со сна. С растрёпанными волосами. В больничной пижаме. Красивая.

— Ты сошёл с ума, — пробормотала я, чувствуя, как лицо заливает краска.

— Возможно, — он не отводил взгляда. — Но я говорю правду.

Я не знала, что ответить. Я никогда не умела принимать комплименты, а уж такие, сказанные таким голосом, — тем более. Я опустила глаза в тарелку и начала есть кашу, делая вид, что это самое важное занятие в моей жизни.

— Кристина, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Я хочу, чтобы ты знала, — он говорил медленно, подбирая слова. — Вчера... это было не случайно. Не потому, что Новый год, не потому, что шампанское, не потому, что я пожалел тебя.

— А почему? — спросила я тихо.

— Потому что я не могу иначе, — он смотрел на меня, и в его серых глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — Потому что с того момента, как я увидел тебя в приёмном покое, я не могу думать ни о ком другом. Потому что ты... ты изменила меня. Сделала так, что я снова чувствую.

Я молчала. Слова застряли в горле, и я только смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Я не знаю, что будет дальше, — продолжал он. — Я не знаю, как это назвать. Не знаю, правильно ли это. Не знаю, имею ли я право. Но я знаю одно: я хочу быть рядом с тобой. Не как врач. Как...

Он замолчал, не в силах подобрать слово.

— Как кто? — спросила я.

— Как человек, который тебя любит, — сказал он.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так часто, что я испугалась, что оно выпрыгнет из груди.

— Ты не можешь меня любить, — прошептала я. — Ты меня почти не знаешь.

— Я знаю достаточно, — он взял меня за руку. — Я знаю, что ты сильная. Что ты не сдаёшься, даже когда кажется, что надежды нет. Что ты умеешь любить так, что это чувствуется за версту. Что ты смеёшься, когда тебе грустно, и плачешь, когда тебе больно. Что ты...

— Хватит, — перебила я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Хватит, а то я разревусь.

— Плачь, — он улыбнулся. — Я выдержу.

Я рассмеялась сквозь слёзы, и этот смех был таким странным — смесь счастья и боли, надежды и страха.

— Я тоже, — сказала я, вытирая лицо рукавом пижамы. — Я тоже... чувствую. И не знаю, что с этим делать.

— А давай ничего не будем делать, — предложил он. — Просто будем чувствовать. И посмотрим, что получится.

Я кивнула. Это было так просто и так сложно одновременно.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Невесомо, легко, как тогда, под бой курантов. И я закрыла глаза, чувствуя, как его губы касаются моей кожи.

— Завтракай, — сказал он, отстраняясь. — Каша остынет.

Я улыбнулась и взялась за ложку.

***

День тянулся медленно.

Саша ушёл, но обещал вернуться вечером. Я осталась одна, но одиночество было другим — светлым, тёплым, наполненным тем, что случилось между нами вчера и сегодня.

Я смотрела на ёлку, которая всё ещё стояла на тумбочке, и улыбалась. Игрушки блестели, звезда на макушке отражала солнечный свет, и мне казалось, что в палате стало светлее.

Марья Ивановна ушла на процедуры, и я была одна. Я взяла телефон, который лежал на тумбочке, и проверила сообщения.

Инга писала в общий чат: «С Новым годом, девочки! Пусть этот год принесёт нам то, чего мы ждём». Даша ответила смайликом и коротким: «Верю, что всё будет хорошо». Ольга написала: «С Новым годом. Я с вами».

Я тоже написала: «С Новым годом. Я вас люблю».

Сообщения ушли, и я смотрела на экран, чувствуя, как внутри теплеет. Мы были вместе. Далеко, но вместе. И это было важно.

Я открыла новостную ленту.

Заголовки были те же, что и вчера. «Поиски рейса 472 продолжаются». «Спасатели не оставляют надежды». «Погода в районе поисков улучшается».

Я вздохнула с облегчением. Шторм закончился. Поиски возобновятся. Может быть, сегодня, может быть, завтра, но они найдут. Должны найти.

Я отложила телефон и закрыла глаза.

***

Всё случилось после обеда.

Я дремала, когда услышала шаги в коридоре. Много шагов. Быстрых, взволнованных. Кто-то плакал. Кто-то говорил громко, срываясь на крик. Я села на кровати, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Что-то случилось.

Я потянулась к пульту, чтобы включить телевизор, но в этот момент дверь в палату открылась, и вошла медсестра. Та самая, с добрым лицом, которая всегда заботилась обо мне. Но сейчас её лицо было бледным, и она избегала смотреть мне в глаза.

— Что случилось? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Она молчала, теребя край халата.

— Что случилось? — повторила я, чувствуя, как паника поднимается в груди.

— Кристина... — она подошла ближе и села на стул, который стоял у моей кровати. — Я не знаю, как сказать...

— Говорите, — я сжимала одеяло так сильно, что побелели костяшки.

— Поиски... — она запнулась. — Поиски самолёта официально прекращены.

Я смотрела на неё и не понимала. Прекращены. Что значит «прекращены»? Как можно прекратить искать людей?

— Что вы говорите? — мой голос был чужим, сломанным.

— Только что объявили по телевизору, — медсестра смотрела на меня с сочувствием, от которого хотелось кричать. — Поиски прекращены. Пассажиры объявлены пропавшими без вести.

Пропавшими без вести.

Эти слова ударили меня, как удар током. Я сидела, не двигаясь, и чувствовала, как мир рушится. Как стены палаты сдвигаются, как потолок опускается, как воздух становится тяжёлым, вязким, невыносимым.

— Включите телевизор, — сказала я, и мой голос прозвучал так, словно я говорила из-под воды.

— Кристина, может быть, не надо...

— Включите!

Медсестра вздохнула, взяла пульт и нажала кнопку.

Экран загорелся, и я увидела знакомую карту. Синий океан. Красная метка. И бегущая строка, которая теперь говорила другое.

«Поиски рейса 472 прекращены. Пассажиры объявлены пропавшими без вести».

Ведущий что-то говорил — о сложных погодных условиях, о том, что шансов не было с самого начала, о том, что семьи получат компенсации. Я не слышала слов. Я смотрела на экран и видела только эти слова: «пропавшие без вести».

Пропавшие без вести.

Это значило, что их не будут искать. Это значило, что их не найдут. Это значило, что они останутся там, в океане, навсегда.

— Выключите, — прошептала я.

Медсестра выключила телевизор.

— Кристина...

— Выйдите, — я смотрела в одну точку на стене, не видя ничего. — Пожалуйста, выйдите.

Она помедлила, но потом встала и вышла. Дверь закрылась, и я осталась одна.

***

Я не знаю, сколько времени я сидела так.

Мир остановился. Время перестало существовать. Была только пустота — огромная, холодная, бесконечная, которая поглощала меня, не оставляя ничего.

Пропавшие без вести.

Я думала о Маше. О том, как она подёргивала ногой в кафе, не в силах усидеть на месте. О том, как она всегда брала на себя ответственность за всех. О том, как она сказала: «Согласны или нет, возражения не принимаются».

Я думала о Жене. О том, как она мечтала о солнце, как закатывала глаза, представляя пляж и море. О том, как она хотела этот отпуск, как заслужила его после бесконечных рабочих смен.

Я думала о Лере. О том, как она смеялась, и её смех разносился по всему кафе. О том, как она умела разрядить любую обстановку, как могла рассмешить даже в самый тяжёлый момент.

Я думала о том, что больше никогда их не увижу. Никогда не обниму. Никогда не услышу их голоса. Никогда не скажу им, как сильно я их люблю.

Слёз не было. Была только пустота.

***

Он пришёл через час. Или через два. Я не знала.

Я услышала, как открылась дверь, как его шаги приблизились к моей кровати, как он сел на стул.

— Кристина, — сказал он тихо.

Я не ответила. Я смотрела в стену, не видя ничего.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел новости.

Я молчала.

— Кристина, посмотри на меня.

Я медленно повернула голову. Он сидел рядом, и в его серых глазах была такая боль, что у меня защемило сердце. Но эта боль не пробила пустоту. Она была чужой. Далекой. Не моей.

— Они объявили их пропавшими без вести, — сказала я, и мой голос был ровным, безжизненным. — Они прекратили поиски.

— Я знаю.

— Они не будут их искать.

— Знаю.

— Они останутся там. Навсегда.

Он молчал, и эта тишина была невыносимой.

— Почему ты молчишь? — я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёмное, злое, беспомощное. — Скажи что-нибудь! Скажи, что они найдутся! Скажи, что это ошибка! Скажи, что есть надежда!

— Я не могу этого сказать, — его голос был тихим, но твёрдым. — Я не могу обещать то, что не в моей власти.

— А что в твоей власти? — я чувствовала, как голос срывается, как паника и гнев захлёстывают меня. — Что ты можешь? Ничего! Ты — врач, ты должен лечить, спасать, а ты даже это не можешь!

— Кристина...

— Не называй меня так! — я закричала, и мой крик разнёсся по палате, ударился о стены, вернулся ко мне. — Ты не имеешь права! Ты не знаешь, что я чувствую! Ты не знаешь, что такое терять!

Он побледнел, но не отвёл взгляда.

— Знаю, — сказал он тихо. — Я терял. Я знаю.

— Тогда почему ты сидишь здесь? — я смотрела на него, и слёзы наконец потекли по щекам. — Почему ты не там? Почему ты не ищешь? Почему ты не делаешь хоть что-то?

— Потому что я ничего не могу сделать, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что я на секунду замерла. — Потому что я не могу вернуть самолёт. Не могу найти их. Не могу сделать так, чтобы тебе не было больно. Я ничего не могу.

— Тогда уйди! — я кричала, и слёзы застилали глаза. — Уйди! Оставь меня! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу никого видеть!

— Кристина...

— Уйди! — я схватила подушку и швырнула в него. — Уйди, пожалуйста, уйди!

Он встал. Я смотрела на него сквозь слёзы, и видела, как его лицо бледнеет, как его руки дрожат.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я уйду.

Он повернулся и вышел. Дверь закрылась, и я осталась одна.

Я плакала. Я плакала так, как не плакала никогда в жизни. Я плакала о Маше, Жене, Лере. О том, что их больше нет. О том, что я никогда их не увижу. О том, что мир продолжает вращаться, а они остались там, в океане, навсегда.

Я плакала о том, что я жива. Что я здесь. Что я чувствую.

Я плакала о нём. О том, что выгнала его. О том, что кричала. О том, что не смогла сдержаться.

Я плакала, пока слёзы не кончились, пока не осталась только пустота.

***

Я не знаю, сколько времени прошло.

Может быть, час. Может быть, два. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала, как пустота заполняет меня, как я становлюсь пустой, как боль уходит, оставляя только тупое, ноющее чувство, которое было даже не болью, а её тенью.

Я думала о том, что сказала ему. О том, как кричала. О том, как швырнула подушку. О том, что он не заслужил этого. Он хотел помочь. Он был рядом. А я...

Я закрыла глаза. Мне было стыдно. Мне было больно. Мне было пусто.

Когда я снова открыла глаза, уже темнело. Гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками, но я смотрела на неё и не чувствовала ничего.

Я повернула голову к двери и увидела её.

Под дверью лежал белый листок бумаги, сложенный в треугольник, как в детстве, когда мы писали записки друг другу на уроках.

Я смотрела на него несколько минут, не решаясь встать. Потом, собрав все силы, спустила ноги с кровати и встала. Голова закружилась, но я удержалась, держась за спинку кровати. Сделала шаг, другой, третий.

Я наклонилась и подняла листок.

Бумага была тёплой — он держал её в руках, прежде чем положить под дверь. Или мне просто казалось.

Я развернула листок. На нём было написано несколько строк. Его почерк был быстрым, почти неразборчивым, но я разобрала каждое слово.

«Кристина.

Я не умею говорить правильные слова. Я не умею обещать то, что не могу исполнить. Но я умею быть рядом. Я умею ждать. Я умею надеяться.

Ты сказала, что я не знаю, что такое терять. Ты ошибаешься. Я знаю. И я знаю, что больно. И я знаю, что хочется кричать. И я знаю, что хочется прогнать всех, кто пытается помочь. Я через это проходил.

Но я также знаю, что терять — это не самое страшное. Самое страшное — остаться одному. Поэтому я не уйду. Я буду рядом. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Я буду ждать, сколько понадобится.

Твой Саша.

P.S. Я люблю тебя. Даже когда ты кричишь. Особенно когда ты кричишь».

Я читала эти строки снова и снова, пока слова не начали расплываться. Слёзы текли по щекам, но это были другие слёзы. Не те, что от боли. Те, что от облегчения.

Я прижала листок к груди и закрыла глаза.

— Прости меня, — прошептала я. — Прости.

В ответ была только тишина. Но в этой тишине мне почудилось что-то тёплое, что-то, что не давало пустоте заполнить меня окончательно.

Я вернулась на кровать, положила листок под подушку и закрыла глаза.

Сон не шёл. Я лежала, смотрела в потолок и думала о нём. О том, как он стоял под дверью, складывал листок, оставлял его для меня. О том, как он написал «я люблю тебя». О том, как он обещал ждать.

Я думала о подругах. О том, что они бы сказали, если бы видели меня сейчас. Маша сказала бы: «Не смей сдаваться». Женя: «Он хороший, держись за него». Лера: «Если упустишь такого, я тебя никогда не прощу».

Я улыбнулась сквозь слёзы.

Они были со мной. Они всегда были со мной.

Я взяла телефон и написала ему одно слово: «Прости».

Ответ пришёл через секунду: «Не за что. Я рядом».

Я смотрела на экран, и мне казалось, что я чувствую его тепло через эти маленькие буквы, через этот холодный экран, через километры, которые разделяли нас.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала я в темноту. — Я тоже.

И в ответ мне показалось, что кто-то улыбнулся. Не он — кто-то другой. Те, кто был там, в океане, или в небе, или уже нигде.

Они улыбались. И я знала: они хотят, чтобы я жила. Чтобы я была счастлива. Чтобы я не сдавалась.

Я закрыла глаза и на этот раз уснула. И мне снился сон — светлый, тёплый, в котором мы все были вместе. Маша, Женя, Лера, я, он. Мы сидели за большим столом, смеялись, пили чай, и солнце светило так ярко, что я щурилась.

А потом я проснулась, и солнце всё ещё светило.