Глава 12

Утро второго января выдалось хмурым.

За окном снова пошёл снег — крупный, тяжёлый, он падал на подоконник и таял, оставляя мокрые разводы на стекле. Гирлянда на окне погасла, и палата казалась серой, безжизненной, как и моё настроение.

Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на ёлку. Игрушки блестели, но их блеск казался мне теперь каким-то чужим, далёким. Вчерашняя записка лежала под подушкой, и я то и дело касалась её пальцами, проверяя, не исчезла ли она.

Саша не приходил.

Я знала, что он дежурит, что он, наверное, занят, что ему нужно время. Но внутри меня жил холодный червячок сомнения: а вдруг я обидела его так сильно, что он больше не захочет приходить? Вдруг он понял, что я не стою его усилий? Вдруг...

— Ты чего такая кислая? — Марья Ивановна сидела на своей кровати и смотрела на меня с сочувствием. — Опять новости смотрела?

— Нет, — я покачала головой. — Просто задумалась.

— Не надо много думать, — наставительно сказала она. — Особенно после сотрясения. Врач что говорил? Покой и никаких нагрузок. А ты всё думаешь, думаешь...

Я улыбнулась — слабо, через силу, но улыбнулась. Марья Ивановна была права. Думать было вредно. Но я не могла остановиться.

Завтрак принесли, но я снова не ела. Каша остыла, чай стал тёплым, и я смотрела на них, не испытывая ни малейшего желания прикоснуться.

— Кристина, к тебе посетитель, — медсестра заглянула в палату, и я вздрогнула.

— Кто? — спросила я, надеясь увидеть знакомое лицо.

— Мужчина. Назвался Максимом.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Максим.

Это имя я не слышала больше года. С тех пор, как мы расстались. С тех пор, как я поняла, что человек, которого я считала своей опорой, на самом деле умел только брать. С тех пор, как я собрала его вещи в коробку, поставила у двери и сказала: «Уходи».

— Мне не нужно его видеть, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Я передам, — медсестра кивнула и вышла.

Но через минуту она вернулась.

— Он говорит, что это важно. Что он волнуется. Что он хочет убедиться, что с тобой всё в порядке.

Я закрыла глаза. Я знала этот голос — мягкий, настойчивый, который умел уговаривать, убеждать, заставлять делать то, что нужно ему. Я знала его тактику: сначала забота, потом чувство вины, потом требования. И я не хотела снова попадать в эту ловушку.

Но что-то во мне — может быть, слабость, может быть, любопытство, может быть, надежда на то, что люди меняются, — заставило меня кивнуть.

— Пусть зайдёт.

***

Он вошёл в палату, и я не узнала его.

Нет, лицо было тем же — правильные черты, тёмные волосы, голубые глаза, которые когда-то казались мне самыми красивыми на свете. Но что-то изменилось. Может быть, выражение лица. Может быть, то, как он держался. Может быть, я сама изменилась.

— Крис, — он подошёл к моей кровати, и я почувствовала знакомый запах его одеколона. — Боже, как ты?

— Здравствуй, Максим, — сказала я, и мой голос был спокойным. Спокойнее, чем я ожидала.

Он сел на стул, который стоял у моей кровати — тот самый, на котором вчера сидел Саша. Я заметила это и почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Я узнал, что ты в больнице, — сказал он, и в его голосе было столько заботы, что я едва не поверила. — Позвонил твоей маме, она сказала... Крис, почему ты мне не позвонила?

— Мы не общаемся, Максим, — напомнила я. — Уже больше года.

— Это не имеет значения, — он подался вперёд, и я увидела в его глазах знакомый блеск. — Когда я узнал, что ты в аварии, что ты здесь... Я бросил всё. Срочно приехал.

Я молчала. Я знала, что он хочет услышать благодарность. Знак того, что я ценю его жест. Раньше я бы поблагодарила. Раньше я бы растаяла. Раньше я бы поверила.

— Спасибо, — сказала я, потому что вежливость не требовала искренности.

— Как ты? — он посмотрел на мою руку, где всё ещё была капельница, на лицо, которое, наверное, выглядело бледным и осунувшимся. — Врачи что говорят?

— Всё нормально. Сотрясение, скоро выпишут.

— А твои подруги? — он помолчал, и я увидела, как его лицо стало серьёзным. — Я слышал про самолёт. Крис, мне так жаль...

Я почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Не от его слов — от того, что он произнёс это вслух. Подтвердил то, что я пыталась не слышать.

— Спасибо, — сказала я снова, и голос мой дрогнул.

Он заметил это. Я видела, как его глаза стали мягче, как он подался ближе, как протянул руку, чтобы взять меня за руку.

— Крис, я знаю, как тебе тяжело, — сказал он, и в его голосе была та самая интонация, которая когда-то заставляла меня верить, что он единственный, кто меня понимает. — Ты не должна проходить через это одна. Я здесь. Я рядом.

Я смотрела на его руку, которая лежала поверх одеяла, и не брала её. Раньше я бы взяла. Раньше я бы ухватилась за эту руку, как утопающий за соломинку. Но сейчас я видела эту руку другой. Я видела, как она сжималась в кулак, когда я говорила «нет». Я видела, как она указывала на дверь, когда я была не права. Я видела, как она тянулась к моим вещам, когда мы расставались.

— Максим, — сказала я, и мой голос был твёрже, чем я чувствовала себя. — Зачем ты пришёл?

Он удивился. Я видела это по тому, как дёрнулась его бровь, как изменилось выражение глаз. Он не привык, чтобы я спрашивала прямо. Он привык, что я принимаю его заботу без вопросов.

— Как зачем? — он сделал вид, что не понимает. — Я волнуюсь. Я хочу помочь.

— Помочь? — я посмотрела на него. — Как?

— Ну... — он замялся. — Я могу быть рядом. Поддержать. Отвезти домой, когда выпишут. Помочь с делами...

— Какими делами?

— Крис, — он вздохнул, и в его голосе появилась знакомая нотка раздражения. — Ты что, не понимаешь? Твои подруги пропали. Ты в больнице. Тебе нужна помощь. А я... я хочу быть тем, кто поможет.

— Потому что ты меня любишь? — спросила я.

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то, что раньше не замечала. Или не хотела замечать. Расчёт.

— Конечно, люблю, — сказал он. — Я всегда любил. Просто мы не поняли друг друга тогда.

— Не поняли, — повторила я. — Максим, ты меня обманывал. Ты брал деньги с моей карты без спроса. Ты говорил, что я ни на что не гожусь, чтобы я чувствовала себя виноватой. Ты...

— Это было давно, — перебил он. — Я изменился.

— Люди не меняются за год, — сказала я. — Особенно если не хотят меняться.

— Крис, — он снова взял меня за руку, и я не успела отдёрнуть. — Я знаю, что ты сейчас в тяжёлом состоянии. Я знаю, что тебе больно и страшно. Но ты не должна отталкивать тех, кто хочет помочь. Не должна оставаться одна.

Я смотрела на его руку, которая сжимала мою, и чувствовала, как знакомое чувство вины поднимается во мне. Может быть, он прав? Может быть, я действительно отталкиваю тех, кто хочет помочь? Может быть, я не умею принимать поддержку? Может быть...

— Кристина, — голос раздался от двери, и я подняла глаза.

Саша стоял на пороге. В белом халате, с картой в руках, но я видела, что он здесь не ради обхода. Его серые глаза смотрели на Максима, и в этом взгляде было что-то, от чего я почувствовала себя в безопасности.

— Доктор Белов, — сказала я, и мой голос прозвучал спокойнее.

— Я зашёл проверить, как вы себя чувствуете, — он вошёл в палату и остановился у моей кровати, напротив Максима. — Но, вижу, у вас гости.

— Это Максим, — сказала я, и в моём голосе не было тепла. — Мой бывший.

Саша кивнул, и я заметила, как его взгляд скользнул по руке Максима, которая всё ещё сжимала мою.

— Очень приятно, — сказал Саша, и в его голосе не было ничего, кроме вежливости. — Но, боюсь, визит придётся сократить. Пациентке нужен покой.

— Я ненадолго, — Максим не отпускал мою руку. — Я просто хотел убедиться, что с Кристиной всё в порядке.

— С Кристиной всё будет в порядке, — сказал Саша, и я услышала в его голосе стальные нотки. — При условии, что она будет соблюдать режим. А режим предполагает покой и отсутствие стресса.

— Я не стресс, — Максим усмехнулся, и в его усмешке было что-то вызывающее. — Я её бывший молодой человек. Мы вместе два года были.

— Были, — подчеркнула я, выдёргивая руку. — Максим, тебе правда пора.

— Крис, — он посмотрел на меня с укоризной. — Не прогоняй меня. Я хочу помочь.

— Вы можете помочь, покинув палату, — сказал Саша, и его голос стал твёрже. — Пациентке нужен отдых.

Максим посмотрел на Сашу, и я увидела, как в его глазах загорается что-то недоброе. Он не привык, чтобы ему указывали. Он не привык, чтобы его выгоняли.

— Слушайте, доктор, — сказал он, и в его голосе появилась агрессия. — Я здесь не для того, чтобы выслушивать ваши указания. Я здесь, чтобы поддержать близкого мне человека.

— Вы сказали, что вы бывший, — напомнил Саша. — А у бывших нет права решать, что нужно пациентке.

— А у вас есть? — Максим встал, и я увидела, как он напрягся. — Вы кто? Врач? Вы лечите её тело. А я знаю её душу. Я знаю, что ей нужно.

— Сейчас ей нужно, чтобы её оставили в покое, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Максим повернулся ко мне, и в его глазах я увидела удивление. Он не ожидал, что я встану на сторону врача.

— Крис, — сказал он, и в его голосе появилась та самая нотка, которая когда-то заставляла меня чувствовать себя виноватой. — Ты гонишь меня? После всего, что между нами было?

— После всего, что между нами было, я не хочу тебя видеть, — сказала я, и каждое слово давалось мне с трудом, но я говорила. — Ты не пришёл, чтобы помочь. Ты пришёл, потому что увидел слабость. Потому что подумал, что я сломалась и ты сможешь вернуться. Но я не сломалась. Я не сломаюсь. И ты не нужен мне.

Максим смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Удивление сменяется злостью, злость — обидой, обида — чем-то холодным, расчётливым.

— Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Когда останешься одна. Когда поймёшь, что никому не нужна. Когда...

— Максим, — голос Саши прозвучал как удар хлыста. — Покиньте палату. Немедленно.

Максим посмотрел на него, и я увидела, как он колеблется. Ему хотелось сказать что-то ещё, сделать больно, унизить. Но что-то в лице Саши — спокойная, непоколебимая уверенность — остановило его.

— Ладно, — он повернулся ко мне. — Я ухожу. Но знай: я пытался. Я хотел помочь. А ты...

— До свидания, Максим, — сказала я.

Он вышел, громко хлопнув дверью. В палате стало тихо.

***

Я сидела на кровати, глядя в одну точку, и чувствовала, как дрожат руки. Не от страха — от злости. На него. На себя. На то, что он всё ещё может меня задеть.

— Кристина, — Саша сел на стул, и я почувствовала, как его рука накрывает мою. — Ты как?

— Я в порядке, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо.

— Ты не в порядке, — он сжал мою руку. — Но это нормально. После такого никто не бывает в порядке.

Я подняла на него глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как он на тебя смотрел, — сказал Саша. — Такие люди не меняются. Они только ищут, кем бы поживиться.

— Ты прав, — я вздохнула. — Я думала, что он изменился. На секунду поверила. Но потом...

— Ты вовремя поняла, — сказал он. — Это главное.

Я смотрела на его руку, которая держала мою, и чувствовала, как внутри меня успокаивается буря.

— Спасибо, — сказала я. — Что пришёл. Что не оставил меня с ним.

— Я всегда приду, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. — Всегда. Если ты захочешь.

— Хочу, — прошептала я. — Очень хочу.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

— Саша, — сказала я.

— Да?

— Прости меня за вчера. Я не должна была на тебя кричать. Я не должна была...

— Не надо, — перебил он. — Ты имела право. На всё. На крик, на злость, на отчаяние. Я выдержу. Я выдержу всё, что ты захочешь мне сказать.

— Но я не хочу тебе ничего плохого говорить, — я покачала головой. — Я хочу... я хочу, чтобы ты был рядом. Несмотря ни на что.

— Я рядом, — он поднёс мою руку к губам и поцеловал. — И никуда не уйду.

Мы сидели так долго, держась за руки, и я чувствовала, как его спокойствие передаётся мне. Как мир снова становится твёрдым под ногами.

— Саша, — сказала я.

— Да?

— Что я должна делать? Как жить дальше, когда они там? Когда их ищут? Когда я не знаю...

— Живи, — сказал он просто. — Живи каждый день. Плачь, когда больно. Смейся, когда хочется. Помни их. Люби их. Но не переставай жить. Потому что они бы этого не хотели.

— Ты прав, — я вздохнула. — Они бы не хотели, чтобы я сдалась.

— Вот именно, — он улыбнулся. — А теперь давай поедим. Ты вчера ничего не ела, сегодня тоже. Каша остыла, но я попрошу медсестру принести новую.

— Не хочу кашу, — я скривилась.

— А что хочешь?

Я задумалась.

— Апельсины, — сказала я. — Свежие. Сладкие. Чтобы пахли.

— Будут тебе апельсины, — он встал. — Я принесу. Но сначала поешь суп. Или я обижусь.

Я рассмеялась — впервые за эти дни. Смех получился слабым, но настоящим.

— Хорошо, — сказала я. — Уговорил.

***

Вечером пришли подруги.

Я ждала их. После утреннего разговора с Максимом мне нужно было увидеть тех, кто действительно был рядом. Кто не искал выгоды. Кто просто любил.

Ольга пришла первой. Она выглядела лучше, чем в прошлый раз, но под глазами всё ещё залегли тени, и в движениях была та усталость, которая не проходит за один день.

— Крис, — она обняла меня, и я почувствовала, как её плечи дрожат. — Как ты?

— Держусь, — ответила я. — А ты?

— Тоже, — она села на стул, который стоял у моей кровати. — Инга и Даша скоро будут. Они сказали, что привезут что-то.

— Что?

— Не знаю, — Ольга пожала плечами. — Сказали, сюрприз.

Инга и Даша пришли через полчаса. В руках у Инги был пакет, из которого торчали какие-то свёртки, а Даша несла небольшую коробку.

— Мы тут подумали, — сказала Инга, ставя пакет на тумбочку. — Надо что-то сделать. В память о них.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Мы хотим зажечь свечи, — сказала Даша. — В больничной часовне. Там тихо, никого нет. Священник разрешил.

— Часовня? — я удивилась. — Я не знала, что здесь есть часовня.

— Есть, на первом этаже, — сказала Инга. — Маленькая, но уютная. Я уже договорилась.

Я посмотрела на подруг, и вдруг поняла, что это именно то, что мне нужно. Не пафосная церемония, не громкие слова. Просто тишина. Просто свечи. Просто память.

— Я хочу пойти, — сказала я.

— Врач разрешил? — спросила Ольга.

— Я попрошу, — сказала я. — Думаю, не откажет.

***

Часовня оказалась маленькой комнаткой на первом этаже, о существовании которой я даже не подозревала.

Мы вошли, и я остановилась на пороге, осматриваясь. Здесь было тихо, пахло воском и старым деревом. В углу стоял небольшой иконостас, перед ним — столик, на котором уже горели несколько свечей. Кто-то молился здесь до нас. Кто-то просил о чём-то своём.

— Сюда, — Инга подвела меня к столику. — Я принесла свечи. Для каждой.

Она достала из пакета три длинные тонкие свечи и поставила их на столик.

— Для Маши, для Жени, для Леры, — сказала она. — И одну для всех.

— И одну для всех, — повторила я.

Даша зажгла спичку и передала мне. Я поднесла огонь к фитилю первой свечи, и маленькое пламя вспыхнуло, осветив моё лицо.

— За Машу, — сказала я.

— За Машу, — повторили подруги.

Я зажгла вторую свечу.

— За Женю.

— За Женю.

Третью.

— За Леру.

— За Леру.

Четвёртую.

— За всех, кого мы любим и кого с нами нет.

Мы стояли в тишине, глядя на пламя. Четыре маленьких огонька дрожали, отбрасывая тени на стены, и мне казалось, что в этом дрожании есть что-то живое, что-то, что не даёт свечам погаснуть.

— Помните, как Маша чуть не утонула в походе? — вдруг сказала Инга.

Я повернулась к ней.

— Это когда мы в десятом классе ездили на сплав?

— Да, — Инга улыбнулась. — Она полезла в воду, хотя все кричали, что холодно. А потом её понесло течением. И она кричала: «Спасите!», а Женя прыгнула за ней и вытащила.

— Женя потом полдня откашливалась, — добавила Даша. — А Маша сказала: «Я же говорила, что я не умею плавать».

— Нет, она сказала: «Я же говорила, что вода холодная», — поправила Ольга.

Мы рассмеялись. Смех был тихим, но настоящим.

— А помните, как Лера разбила окно в школе? — спросила Даша. — Она тогда сказала, что это мяч, хотя мяч был в другой стороне. И все поверили.

— А учительница физкультуры сказала: «Лера, ты хоть бы придумала что-то правдоподобное», — добавила я.

— А Лера ответила: «А я и не придумываю, это был мяч», — закончила Инга.

Мы снова рассмеялись.

— А помните, как Женя влюбилась в того парня из параллельного класса? — спросила я. — И ходила за ним месяц, а он даже не замечал.

— А потом он заметил, и они встречались целый год, — сказала Ольга. — А потом он уехал, и она плакала неделю.

— А Маша сказала: «Не плачь, он не стоит твоих слёз», — добавила Даша. — И Женя перестала плакать.

— Маша всегда умела утешить, — сказала Инга тихо. — Всегда знала, что сказать.

Мы замолчали. Свечи горели ровно, и я смотрела на их пламя и думала о том, как много мы пережили вместе. Как много смеялись. Как много плакали. Как много значили друг для друга.

— Я скучаю, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я так скучаю.

— Я тоже, — сказала Инга.

— И я, — прошептала Даша.

— Я тоже, — сказала Ольга.

Мы стояли, держась за руки, и плакали. Тихо, не стесняясь, не скрывая. Потому что это были наши слёзы. Наша боль. Наша любовь.

— Они не вернутся, — сказала Инга. — Я знаю. Но я не хочу их хоронить. Не могу.

— И не надо, — сказала я. — Мы не будем их хоронить. Мы будем их помнить. И ждать. Даже если знаем, что они не вернутся.

— Как можно ждать, если знаешь, что не вернутся? — спросила Даша.

— Не знаю, — я покачала головой. — Но я буду ждать. Потому что пока я жду, они живы. Пока я помню, они живы. Пока я их люблю, они живы.

Мы стояли в тишине, глядя на свечи. Пламя успокоилось, стало ровным, и в этом ровном свете было что-то умиротворяющее.

— Мы справимся, — сказала Ольга. — Вместе.

— Вместе, — повторила я.

***

Когда мы вышли из часовни, было уже темно.

Подруги уехали, пообещав приехать завтра. Я осталась на крыльце, глядя на снег, который падал крупными хлопьями, укутывая землю белым покрывалом.

— Кристина.

Я обернулась.

Саша стоял в дверях, в тёмном свитере, без халата. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замерло сердце.

— Ты здесь? — спросила я. — Ты же сказал, что сегодня не дежуришь.

— Я приехал, — он подошёл ближе. — Хотел убедиться, что ты в порядке.

— Я в порядке, — я улыбнулась. — Мы зажгли свечи. Вспомнили их.

— Я видел, — он встал рядом. — Стоял в коридоре. Не хотел мешать.

— Ты не мешал бы, — я покачала головой. — Ты никогда не мешаешь.

Мы стояли рядом, глядя на снег. Он падал на плечи Саши, на мои волосы, таял и стекал каплями.

— Я не буду их хоронить, — сказала я. — Я буду их ждать. Но я перестану бояться жить, пока жду.

Он повернулся ко мне, и я увидела, как его глаза блестят в свете фонаря.

— Ты это серьёзно? — спросил он.

— Да, — я посмотрела на него. — Я не знаю, найдут их или нет. Не знаю, вернутся они или нет. Но я не могу больше сидеть и ждать. Я не могу перестать жить. Они бы не хотели этого.

Он взял меня за руку.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.

— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто... я поняла, что жить — это не предательство. Жить — это значит помнить. Любить. Надеяться.

— Это так, — он сжал мою руку. — И я хочу быть рядом, когда ты будешь жить. Если ты позволишь.

Я посмотрела на него, и в его серых глазах я увидела то, что искала всю жизнь. Не жалость, не снисхождение, не желание спасти. Просто любовь. Чистую, настоящую, без условий.

— Позволю, — сказала я. — Я очень хочу, чтобы ты был рядом.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

Снег падал, укрывая нас белым покрывалом, и я чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не исчезает боль, нет. Не уходит страх. Но появляется что-то новое. Решимость. Смелость. Желание жить.

— Пойдём, — сказал Саша. — Холодно.

— Пойдём, — согласилась я.

Мы пошли в больницу, держась за руки, и я знала, что этот вечер — начало чего-то нового. Не конца, а начала. Не смерти, а жизни.

Я не буду их хоронить. Я буду их ждать. Но я перестану бояться жить, пока жду.

Это было моё обещание. Им. Себе. Ему.