Глава 2

Сознание возвращалось медленно, с неохотой, как человек, который никак не может проснуться после тяжёлого дня. Оно подкрадывалось маленькими шажками: сначала звуки, потом запахи, потом ощущения, и только в самую последнюю очередь — свет.

Звуки были первыми. Где-то далеко капала вода — мерно, однообразно, гипнотически. Кап-кап-кап. Этот звук смешивался с приглушёнными голосами за стеной, шагами в коридоре, звоном каких-то стеклянных предметов. Иногда слышался смех — женский, усталый, но живой. Иногда — чей-то кашель, приглушённый, будто человек старался не беспокоить окружающих.

Потом пришли запахи. Резкий, стерильный запах хлорки смешивался с чем-то лекарственным, чуть сладковатым, и ещё — едва уловимым ароматом свежего хлеба, который, казалось, проникал сквозь все больничные преграды и напоминал о том, что за окнами есть жизнь, есть мир, есть утро.

Потом — ощущения. Жёсткая простыня под спиной. Тяжёлое одеяло, которое почему-то казалось одновременно и слишком тёплым, и недостаточно. Что-то холодное в руке — капельница, поняла я, чувствуя, как тонкая трубочка входит в вену. И голова. Голова всё ещё болела, но уже не той раскалённой, невыносимой болью, которая разрывала череп прошлой ночью. Теперь это была тупая, ноющая пульсация, которая затихала, если я не двигалась, и усиливалась при любом, даже самом осторожном движении.

И только потом я открыла глаза.

Свет ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Я полежала так несколько секунд, привыкая, потом приоткрыла веки снова, на этот раз медленно, осторожно, как ныряльщик, который проверяет воду перед погружением.

Палата была небольшой, но светлой. Белые стены, белый потолок, белые тюлевые занавески на единственном окне, сквозь которые пробивался утренний свет — мягкий, золотистый, совсем не похожий на тот безжалостный белый свет, который мучил меня ночью. За окном виднелось серое декабрьское небо, но солнце всё же пробивалось сквозь облака, и его лучи ложились на пол длинными прямоугольниками, в которых танцевали пылинки.

Я медленно повернула голову — насколько позволяла боль — и осмотрелась.

Палата была рассчитана на двоих. Моя койка стояла у окна, вторая — у двери. На второй койке лежала женщина, женщина, женщина... Я не сразу смогла сфокусировать взгляд, но постепенно её лицо обрело чёткость. Женщина была пожилой, лет семидесяти, с добрым морщинистым лицом и седыми волосами, аккуратно собранными в пучок. Она не спала — смотрела в потолок и тихо что-то напевала себе под нос. Рядом с её койкой стояла тумбочка, на которой в прозрачной вазе стояли ярко-жёлтые хризантемы — единственное цветное пятно в этой белой стерильной комнате.

Рядом со мной тоже была тумбочка. Пустая. Ни телефона, ни книг, ни даже стакана воды. Только капельница, которая возвышалась надо мной, как белый металлический страж.

Я попыталась приподняться, чтобы лучше рассмотреть палату, но голова тут же закружилась, и перед глазами поплыли разноцветные круги. Пришлось снова лечь, глубоко дыша и считая про себя до десяти, как учили когда-то на занятиях по йоге.

— Не дёргайся, милая, — раздался голос соседки. Тихий, чуть скрипучий, но удивительно тёплый. — Тебе сейчас лучше лежать. Вон вчерашнюю, с третьей палаты, тоже дёргалась, дёргалась — так её потом на каталке увезли куда-то. Говорят, хуже стало.

Я повернулась к женщине — осторожно, боясь нового приступа головокружения.

— Доброе утро, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, с противной осиплостью.

— Доброе, доброе, — соседка улыбнулась, и её морщинки собрались в лучики вокруг глаз. — Как зовут-то?

— Кристина.

— А меня Марья Ивановна, — представилась она. — Третий день тут лежу. Давление, знаешь ли, шалит. А тебя когда привезли?

— Ночью, — ответила я, пытаясь вспомнить. — Кажется, ночью.

— Авария, говорят? — Марья Ивановна покачала головой. — Молодёжь, вечно вы куда-то спешите. Новый год на носу, а вы по больницам. Непорядок.

Новый год. Я вдруг с остротой осознала, что сегодня — двадцать пятое декабря. Сегодня мы должны были лететь. Сегодня в полночь, под бой курантов, наш самолёт должен был быть в воздухе, а мы должны были пить шампанское, загадывать желания и смеяться, представляя, как через несколько часов окажемся в лете, в тепле, в море.

А теперь? Теперь я здесь. В этой белой палате. С капельницей в руке и с такой болью в голове, что даже мысль о полёте казалась невыносимой.

— Мои подруги должны были лететь сегодня, — сказала я вслух, и голос дрогнул. — На море. Встречать Новый год.

— А ты, значит, не полетишь? — Марья Ивановна посмотрела на меня с сочувствием. — Эх, милая, ничего. Не век тебе тут лежать. Поправишься — и полетишь. Море никуда не денется.

Я хотела ответить, что дело не в море, не в отпуске, а в том, что я должна была быть там, с ними, вместе, но слова застряли в горле. Вместо них пришло странное ощущение — смесь горечи, вины и какой-то смутной тревоги, которую я не могла объяснить.

— Кристина? — голос Марьи Ивановны вывел меня из задумчивости. — Ты как, милая? Бледная вся. Позвать кого?

— Нет, спасибо, — я попыталась улыбнуться. — Всё хорошо. Просто голова болит.

— После сотрясения — оно и понятно, — соседка кивнула с видом знатока. — У меня муж в молодости с лестницы упал, так три недели потом мучился. Головные боли, тошнота, светобоязнь. Врач сказал — покой нужен и никаких нагрузок. Так что ты лежи, не дёргайся.

Я кивнула и снова уставилась в потолок. Мысли ворочались медленно, тягуче, как патока. Я пыталась вспомнить всё, что случилось после аварии, но память подсовывала только обрывки: яркий свет, чьи-то руки, капельница, низкий спокойный голос, который просил меня не засыпать.

— Кристина, вы меня слышите? Не засыпайте.

Этот голос. Я помнила его. Он был негромким, но каким-то особенным — глубоким, с лёгкой хрипотцой, которая делала его удивительно... тёплым. Даже сквозь боль и страх я чувствовала это тепло, как чувствуют сквозь одеяло тепло чьих-то рук.

— Кристина Фролова?

Голос прозвучал рядом, и я вздрогнула. Дверь палаты была открыта, и на пороге стоял он.

Я не сразу поняла, что это тот самый голос. Сначала я просто увидела мужчину — высокого, широкоплечего, в белом халате, который сидел на нём так, словно был второй кожей. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят врачи, падали на лоб, и он машинально откинул их назад, когда вошёл. Лицо его было сосредоточенным, серьёзным, но в уголках губ пряталась лёгкая, едва заметная улыбка.

А потом я посмотрела ему в глаза.

Серые. Они были серыми — глубокими, внимательными, с каким-то странным оттенком, который менялся в зависимости от того, как падал свет. В утренних лучах, пробивавшихся сквозь тюль, они казались почти прозрачными, цвета северного неба после дождя. В них не было той холодной профессиональной отстранённости, которую я привыкла видеть у врачей. Было что-то другое — живое, настоящее, такое, что заставило меня забыть на секунду о боли и о том, где я нахожусь.

— Доброе утро, — сказал он, подходя к моей койке. Его шаги были уверенными, но мягкими — он двигался с той спокойной грацией, которая бывает у людей, привыкших к тишине и к тому, чтобы не тревожить лишними звуками тех, кто нуждается в покое. — Как спалось?

Я попыталась сесть, чтобы выглядеть менее беспомощной, но голова тут же закружилась, и я с глухим стоном опустилась обратно на подушку.

— Не надо, — он положил руку мне на плечо, останавливая. Рука была прохладной, но не холодной, и его прикосновение почему-то не вызвало желания отстраниться. — Лежите. Сейчас я вас осмотрю, и если всё в порядке, сможете постепенно вставать. Но не раньше.

Я кивнула, чувствуя, как от его прикосновения по спине пробежали мурашки. Или это от боли? Я не была уверена.

Он взял мою карту, висевшую в ногах кровати, и начал её листать. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, ухоженные ногти, спокойные, уверенные движения. Врач, который знает, что делает. Врач, который не суетится, не мечется, не задаёт лишних вопросов. Врач, который просто делает свою работу, но делает её так, что это успокаивает лучше любых слов.

— Кристина Фролова, двадцать семь лет, — прочитал он вслух, словно проверяя. — Сотрясение средней степени тяжести, ушиб грудной клетки, множественные гематомы. Поступили сегодня ночью, три часа сорок минут. Состояние на момент поступления — стабильно тяжёлое, потеря сознания до четырёх минут. Сейчас — как себя чувствуете?

— Голова болит, — ответила я честно. — И кружится, когда пытаюсь сесть.

— Тошнит?

— Немного. Не так сильно, как ночью.

— Хорошо, — он отложил карту и подошёл ближе. — Давайте проверим реакцию. Смотрите на мой палец.

Он поднял указательный палец перед моими глазами, и я послушно проследила за ним взглядом — вверх, вниз, влево, вправо. Его лицо было совсем близко, и я вдруг заметила, что у него есть маленькая родинка над левой бровью, и что ресницы у него тёмные, густые, и что от него пахнет чем-то свежим, мятным, совсем не больничным.

— Глазные мышцы работают нормально, — сказал он, опуская руку. — Зрачки реагируют на свет. Теперь поднимите руки.

Я подняла руки — медленно, осторожно, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Сожмите мои.

Я сжала. Он ждал, пока я не ослабила хватку, потом кивнул.

— Сила в руках хорошая. Теперь ноги. Можете согнуть?

Я попыталась согнуть ноги в коленях, и у меня получилось, хотя движения были неуклюжими, какими-то деревянными.

— Отлично, — он сделал пометку в карте. — Чувствительность не нарушена, двигательные функции сохранены. Это хорошие признаки.

— Значит, всё не так плохо? — спросила я, чувствуя, как надежда загорается где-то глубоко внутри.

— Всё так, как есть, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Сотрясение — это не шутка, но при правильном лечении и соблюдении режима восстановление проходит без последствий. Вам нужно лежать, никаких нагрузок, никакого чтения, никакого телефона в первые дни. Глазам нужен отдых.

— Телефона у меня всё равно нет, — горько усмехнулась я. — Он, наверное, в машине остался.

— Ольга — ваша подруга? — он посмотрел на карту. — Та, что была с вами?

— Да, — я вдруг почувствовала, как сердце забилось чаще. — Вы не знаете, как она? Мне сказали, что её выписали, но...

— Всё в порядке, — его голос был спокойным, уверенным, и я почему-то сразу поверила. — У неё диагностировали лёгкие ушибы мягких тканей, госпитализация не потребовалась. Она дала координаты, обещала приехать, как только сможет. Сейчас она, наверное, уже дома, отдыхает.

Я выдохнула. Выдохнула так глубоко, как только могла, и почувствовала, как напряжение, которое сжимало грудь всё это время, немного ослабло. Ольга жива. Ольга в порядке. Ольга будет здесь.

— А... — я запнулась, не зная, как спросить. — А мои подруги... Те, которые должны были лететь... Они звонили?

Он на секунду задержал взгляд на моём лице, и в его серых глазах мелькнуло что-то — сочувствие? Понимание? Или что-то ещё, чего я не смогла прочитать.

— Мне ничего не сообщали, — сказал он мягко. — Но я могу узнать у медсестёр, если хотите. Хотя, скорее всего, они просто не знают, что вы здесь. Когда вас привезли, при вас не было документов — только права, которые нашла полиция. Медсестра звонила вашей подруге Ольге, она всё подтвердила. Остальным, возможно, ещё не сообщили.

— Я должна им позвонить, — я попыталась приподняться, и снова мир качнулся, и перед глазами поплыли круги. — Они будут волноваться. Они ждали нас в аэропорту...

— Кристина, — его голос стал чуть твёрже, но не потерял мягкости. — Сейчас вы никуда не звоните. Вы лежите. Это главное. Вашим подругам позвонят, когда вы будете в состоянии говорить. Или они сами позвонят — если узнают, где вы.

— Но они же будут переживать... — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, и злилась на себя за эту слабость.

— Конечно, будут, — сказал он просто. — Это нормально. Но если вы сейчас встанете и упадёте, они будут переживать ещё больше. Правда?

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня спокойно, без тени насмешки, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило меня сделать глубокий вдох и попытаться успокоиться.

— Правда, — признала я, чувствуя, как слёзы отступают.

— Вот и хорошо, — он улыбнулся, и эта улыбка — не широкая, не демонстративная, а такая, лёгкая, уголками губ — вдруг сделала его лицо не просто красивым, а каким-то... живым. Настоящим. — Теперь давайте попробуем посидеть. Медленно, без резких движений. Я поддержу.

Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — крепко, но бережно, и я почувствовала, как его тепло передаётся мне, разливается по руке, поднимается выше.

— Медленно, — повторил он. — Сначала просто сядьте, не торопитесь.

Я напрягла мышцы, пытаясь приподняться. Это было тяжелее, чем я думала. Тело казалось чужим, непослушным, мышцы отказывались работать. Но его рука поддерживала меня, и это придавало сил.

Я села.

Мир качнулся. Стены поплыли, пол поднялся куда-то вверх, и меня накрыла волна тошноты. Я зажмурилась, вцепившись в его руку так сильно, что побелели костяшки.

— Дышите, — услышала я его голос. — Ровно, глубоко. Не открывайте глаза, пока не пройдёт.

Я дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Считала про себя, как учили: раз, два, три, четыре, пять. На пятом счёте тошнота отступила, стены перестали кружиться, и я смогла снова открыть глаза.

Он сидел рядом со мной на краю кровати — так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я вдруг поняла, что могу разглядеть каждую деталь: лёгкую небритость на скулах, маленькую морщинку между бровями, которую он, кажется, не замечал, и его глаза — серые, глубокие, с каким-то странным, тёплым выражением, которое я не могла назвать иначе, чем внимательностью.

— Получилось, — сказала я, и в моём голосе прозвучало удивление.

— Получилось, — повторил он, и его губы дрогнули в той самой лёгкой улыбке. — Теперь посидим так минуту, потом ляжете. Не нужно героизма.

— Я и не геройствую, — ответила я, и вдруг поняла, что улыбаюсь. Впервые за всё это время. Улыбаюсь просто так, без причины, только потому, что он рядом и что его рука всё ещё держит мою.

— Это хорошо, — он чуть сжал мои пальцы, и в этом жесте не было ничего лишнего — только поддержка, только уверенность, только молчаливое обещание, что я не одна. — Героизм после сотрясения — это обычно лишние две недели в больнице. А вам, я думаю, хочется поскорее выписаться?

— Очень, — призналась я. — У меня столько планов было...

— Планы подождут, — сказал он. — Здоровье — нет.

Он помог мне лечь обратно — аккуратно, поддерживая голову, чтобы не было резких движений. Когда моя голова коснулась подушки, я почувствовала, как благодарность разливается по груди тёплой волной.

— Спасибо, — сказала я, глядя на него. — Вы очень... Вы хорошо меня поддержали.

— Это моя работа, — ответил он, но в его голосе не было той дежурной ноты, которую вкладывают в эту фразу, когда хотят отстраниться. Было что-то другое — что-то, что заставило меня поверить, что для него это больше, чем просто работа.

Он встал, поправил капельницу, проверил, как идёт раствор, и снова взял карту.

— Сегодня вам предстоит много отдыхать, — сказал он, делая пометки. — Завтра, если состояние будет стабильным, можно будет вставать на короткое время. Ходить — только в туалет и обратно, и только с кем-то. Самостоятельно не вставать, поняли?

— Поняла, — кивнула я, и этот кивок отозвался тупой болью в затылке.

— И ещё, — он посмотрел на меня поверх карты. — Вам нужно будет поговорить с полицией. Они придут сегодня или завтра — оформят протокол. Скажите им всё, что помните. Не пытайтесь додумывать, если чего-то не помните — так и скажите. После сотрясения провалы в памяти — это нормально.

— Я ничего не помню, — призналась я. — Только свет фар, крик Ольги и удар. А потом — уже в скорой.

— Этого достаточно, — сказал он. — Не переживайте. Всё выяснят.

Он повернулся, чтобы уйти, и я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не потому, что боялась остаться одна — нет, с этим я уже справлялась. А потому, что с ним было... спокойно. Тихо. Надёжно.

— Доктор, — окликнула я его, когда он уже взялся за дверную ручку.

Он обернулся.

— А как вас зовут? — спросила я. — Я не спросила.

Он помедлил секунду, и на его лице снова появилась та лёгкая, едва заметная улыбка.

— Александр Сергеевич, — сказал он. — Но можно просто Саша.

— Саша, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно было простым, обычным, но в моих устах почему-то прозвучало иначе — словно я произносила не имя врача, а что-то более личное, более близкое.

— А вас, я знаю, Кристина, — сказал он. — Будем знакомы.

Он кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась лежать, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то едва заметное, неуловимое, но определённо новое.

— Ого, — раздался голос Марьи Ивановны от соседней койки. — Это который, значит, Александр Сергеевич?

Я повернулась к ней, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Вы его знаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Не получилось.

— Кто ж его не знает, — Марья Ивановна хитро прищурилась. — Лучший невролог в отделении. Молодой, а уже заведующий выписал на него направление. И внешностью бог не обидел, верно?

— Я не заметила, — соврала я, и соседка рассмеялась — тихо, чтобы не привлекать внимания, но заразительно.

— Не заметила она, — покачала головой Марья Ивановна. — Я, милая, хоть и старая, а глаза ещё видят. Ты на него так смотрела, будто он не врач, а принц на белом коне.

— Я просто... — я запнулась, не зная, что сказать. — Я была не в себе. Голова болела.

— Конечно-конечно, — соседка подмигнула. — От головной боли, значит, щёки краснеют. Я-то что, я ничего.

Она снова улыбнулась и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что это было? Почему я вдруг начала краснеть, как школьница, только от того, что какой-то врач посмотрел на меня? У меня была авария, сотрясение, капельница, подруги улетели без меня, я не знаю, где мой телефон, не могу связаться с родными — и всё, о чём я думаю, это серые глаза и тёплая улыбка?

Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться.

— Это просто благодарность, — прошептала я себе. — Он просто хорошо сделал свою работу. И всё.

Но я не верила себе.

И это было самое странное.

Я лежала, слушая, как капает капельница, и думала о том, что в этой белой палате, среди больничных запахов и чужой боли, произошло что-то, что не укладывалось в привычные рамки. Что-то, что не имело отношения ни к медицине, ни к лечению, ни к профессиональному долгу.

Что-то, что заставило моё сердце биться быстрее.

Я не знала, что это было. И боялась узнать.

Но где-то глубоко внутри, под слоем боли, страха и тревоги, теплилось что-то новое — маленький огонёк, который отказывался гаснуть, даже когда я пыталась его задушить рассудком.

— Саша, — прошептала я одними губами, пробуя имя ещё раз. Оно было простым. Обычным. Но для меня оно уже значило больше, чем просто имя врача.

Я закрыла глаза и позволила себе на несколько секунд забыть о подругах, о самолёте, об аварии, о вине, которая давила на грудь тяжёлым камнем. Я позволила себе просто быть — здесь, сейчас, в этой палате, с этим именем на губах и с этим странным, необъяснимым чувством в груди.

А потом я уснула.

И во сне мне снова приснились серые глаза.