Глава 3

Утро после ночи, проведённой в больнице, оказалось странным. Не таким, как обычно. Обычно утро начиналось с будильника, с мыслей о работе, о делах, о том, что нужно успеть до конца дня. Обычно я просыпалась с чувством лёгкой нехватки времени, с ощущением, что день уже начался без меня и мне нужно догонять.

Здесь время текло иначе.

Я проснулась оттого, что кто-то осторожно поправлял моё одеяло. Открыв глаза, я увидела медсестру — ту самую, что была здесь вчера, с усталым, но добрым лицом. Она поправляла капельницу, что-то записывала в журнал, и делала это так тихо, что я бы и не проснулась, если бы не её лёгкое прикосновение к моему плечу.

— Доброе утро, — сказала она, заметив, что я смотрю на неё. — Как спалось?

— Нормально, — ответила я, и это было почти правдой. Спала я тяжело, с обрывками снов, которые не запомнила, но оставили после себя смутную тревогу. — Который час?

— Около девяти, — медсестра проверила капельницу. — Сейчас завтрак принесут. Кашу, чай. Аппетита нет?

— Не очень, — призналась я. Голова всё ещё болела, хотя и не так сильно, как вчера. К горлу иногда подкатывала тошнота, но я научилась с ней справляться — глубокий вдох, медленный выдох, и она отступала.

— Ничего страшного, — медсестра улыбнулась. — Поешьте понемногу. Силы нужны.

Она ушла, и я осталась лежать, глядя в потолок. Соседка, Марья Ивановна, ещё спала, и в палате было тихо — только капли из капельницы падали в прозрачную трубку, отсчитывая секунды.

Я думала об Ольге.

Вчера врач — Саша — сказал, что она уже дома, что с ней всё в порядке. Но я не знала, где именно она. В своей квартире? У родителей? И когда она приедет? Мне так нужно было её увидеть, поговорить с ней, убедиться, что она действительно в порядке, что те слова, которые сказал врач, — правда.

Я смотрела на пустую тумбочку рядом с кроватью и чувствовала, как тревога снова начинает сжимать грудь. Без телефона, без связи с миром я чувствовала себя отрезанной от всего. Я не знала, где мои подруги, улетели они или нет, знают ли они о том, что случилось. Я не знала, что говорят в новостях, какая погода за окном, какой сегодня день — я знала только то, что двадцать пятое декабря, день, когда мы должны были лететь на море.

Завтрак принесли через полчаса. Поднос поставили на тумбочку, и я с удивлением обнаружила, что есть хочется. Тарелка с жидкой рисовой кашей, кусочек хлеба, чай в пластиковом стаканчике. Не деликатес, но после того, как я не ела почти сутки, казалось, что это самый вкусный завтрак в моей жизни.

Я ела медленно, маленькими ложками, боясь, что желудок взбунтуется. Но всё обошлось. Каша согрела, чай успокоил, и на несколько минут я почувствовала себя почти нормальной.

— О, смотрю, аппетит проснулся, — Марья Ивановна проснулась и теперь смотрела на меня с одобрительной улыбкой. — Это хорошо. Значит, поправляешься.

— Каша вкусная, — сказала я, хотя мы обе знали, что больничная каша — это не то, что можно назвать вкусной.

— Конечно, вкусная, — Марья Ивановна подмигнула. — Когда голодная, даже хлеб с водой раем покажется.

Я улыбнулась и допила чай.

После завтрака пришла медсестра, чтобы перевернуть меня на бок — якобы для того, чтобы не было пролежней, хотя я лежала всего ничего. Потом пришёл кто-то из санитаров, проверил, всё ли в порядке. Потом снова медсестра — измерила давление, температуру, спросила, не болит ли голова.

— К вам подруга должна прийти, — сказала она, записывая показатели. — Ольга. Сказала, что будет после обеда.

Я обрадовалась. После обеда. Значит, через несколько часов я увижу Ольгу. Смогу обнять её, убедиться, что она действительно в порядке, спросить про подруг, про аэропорт, про самолёт.

— А телефон у меня есть? — спросила я. — Мой? Я не помню, что с ним стало.

— Не знаю, — медсестра покачала головой. — Вас без вещей привезли. Может, у Ольги спросите, когда придёт.

Я кивнула и снова осталась одна.

Время тянулось медленно. Я смотрела на полоску света, которая медленно ползла по стене от окна, и пыталась угадать, сколько времени прошло. Час? Два? Казалось, что прошла целая вечность, но солнце всё так же стояло на одном месте, и тени не двигались.

Я закрыла глаза и попыталась не думать о том, что происходит там, за стенами больницы. О подругах, которые, наверное, уже летят над океаном. О том, как они смотрели в иллюминаторы на бескрайнюю синеву, пили шампанское, смеялись, загадывали желания.

Я надеялась, что они успели. Надеялась, что они не стали ждать нас с Ольгой, не стали менять билеты. Надеялась, что их Новый год будет таким, каким мы задумывали.

Я надеялась, что они счастливы.

— Кристина?

Голос раздался от двери, и я открыла глаза.

На пороге стояла Ольга.

Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, и она выглядела уставшей, но целой. Ни гипса, ни повязок, только небольшая ссадина на скуле, прикрытая пластырем. Она сжимала в руках пакет — большой, шуршащий, из которого торчал уголок чего-то красного.

— Олька, — я вдруг почувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Ты живая.

— Живая, — она подошла к моей койке, поставила пакет на тумбочку и села на стул, который стоял рядом. — А ты как?

— Живая, — повторила я, и мы обе рассмеялись — нервно, сквозь слёзы, но это был смех облегчения.

Ольга взяла меня за руку, и я почувствовала, как её пальцы дрожат.

— Я так испугалась, — сказала она тихо. — Когда ты не приходила в себя... Я думала...

— Всё хорошо, — я сжала её руку. — Я здесь. Со мной всё в порядке.

Мы помолчали. В палате было тихо — Марья Ивановна, видимо, ушла на процедуры, и мы остались одни.

— Что случилось? — спросила я наконец. — На дороге? Я ничего не помню.

Ольга покачала головой.

— Водитель на встречке. Заснул, наверное, или пьяный был. Выехал на нашу полосу, и я не успела... — она замолчала, и я увидела, как её глаза наполняются слезами. — Если бы я чуть быстрее среагировала, если бы...

— Не надо, — перебила я. — Ты не виновата. Никто не виноват. Просто... случилось.

Ольга кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Твои родители знают? — спросила я.

— Я им позвонила, — она вздохнула. — Они... они хотят, чтобы я приехала. К ним. За город.

— Зачем?

— Они боятся, что я одна останусь. Что мне нужен уход, внимание. — Ольга говорила так, словно оправдывалась. — Я пыталась объяснить, что со мной всё в порядке, что это просто ушибы, но ты же знаешь мою маму...

Я знала. Мама Ольги была из тех женщин, которые видят опасность в каждом углу и готовы укутать своего ребёнка в три слоя ваты, даже если этому ребёнку уже под тридцать.

— Ты поедешь? — спросила я.

— Придётся, — она отвела взгляд. — Они уже едут за мной. Сказали, что через час будут.

— Через час? — я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Но ты же только пришла...

— Я знаю, — Ольга посмотрела на меня, и в её глазах была вина. — Прости, Крис. Я не хочу тебя оставлять, но они... они не оставляют мне выбора.

— Понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не понимала. Или понимала, но не хотела принимать. — Конечно, поезжай. Тебе нужен отдых. А я здесь... я в порядке.

— Ты не в порядке, — Ольга сжала мою руку. — У тебя сотрясение, ты одна, без телефона, без вещей. Я не могу тебя просто так бросить.

— Ты не бросаешь, — я попыталась улыбнуться. — Ты едешь к родителям. Это другое.

— Я приеду, как только смогу, — пообещала она. — Через пару дней. Или ты меня заберёшь, если выпишут.

— Конечно, — кивнула я. — Всё будет хорошо.

Ольга достала из пакета мои вещи. Телефон — с разбитым экраном, но, кажется, работающий. Зарядку. Небольшую косметичку. И маленького плюшевого мишку, который всегда лежал у меня в машине на заднем сиденье.

— Это твоё, — она положила мишку мне на тумбочку. — Полицейские привезли. Вещи из машины забрали, сказали, что можно забрать, когда выпишутся.

— Спасибо, — я взяла телефон в руки. Экран был разбит, но на дисплее загорелась иконка зарядки. — Надеюсь, работает.

— Должен, — Ольга встала. — Мне уже пора. Мама звонила, сказала, что они на полпути.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступают слёзы. Не хотелось, чтобы она уходила. Не хотелось оставаться одной. Но я понимала, что не могу её удержать.

— Позвони мне, — сказала я. — Как доедешь.

— Обязательно, — Ольга наклонилась и поцеловала меня в щёку. — Держись там. Я скоро вернусь.

Она вышла, и я осталась одна.

***

Телефон включился с третьей попытки.

Экран был разбит вдребезги — трещины расходились из левого верхнего угла, как паутина, и в некоторых местах стекло осыпалось, обнажая светящуюся матрицу. Но, к удивлению, сенсор работал, хотя и с задержками.

Я посмотрела на уровень заряда — сорок три процента. Маловато, но на несколько звонков хватит.

Первое, что я сделала, — открыла сообщения.

Десятки непрочитанных. Маша: «Крис, вы где?» Женя: «Трубку возьми!» Лера: «Твою мать, мы волнуемся!» Даша: «Ольга сказала, вы в аварию попали. Крис, ответь!»

Сообщения были отправлены вчера вечером, с интервалом в несколько минут. Я читала их и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Они волновались. Они ждали. Они не знали, что с нами.

Я открыла клавиатуру, чтобы ответить, но пальцы замерли над экраном. Что писать? Что мы живы? Что мы в больнице? Что они летят без нас?

Я не знала, что писать.

И тут телефон зазвонил.

На экране высветилось имя: Даша.

Я нажала кнопку ответа, и в трубке раздался голос подруги — сдавленный, полный слёз.

— Крис? Крис, это ты?

— Даша, — я вдруг почувствовала, как голос дрожит. — Я здесь.

— Слава богу, — Даша всхлипнула. — Мы так волновались. Ты как? Где ты? Ольга сказала, что вы в аварию попали, но она ничего не объяснила, сказала только, что ты в больнице, и всё, а я не могла до тебя дозвониться, и я не знала...

— Даш, Дарья, — перебила я, чувствуя, как в груди разливается тепло от того, что она так переживает. — Всё хорошо. Я в больнице, сотрясение, но всё будет нормально. А ты? Как ты?

В трубке повисла пауза. Я слышала только дыхание Даши — прерывистое, сдавленное, словно она пыталась взять себя в руки и не могла.

— Меня не пустили, — сказала она наконец, и в её голосе было столько боли, что у меня защемило сердце. — Крис, меня не пустили на рейс.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Ольга мне рассказала.

— Обокрали, — Даша всхлипнула. — Прямо в аэропорту. Я не заметила, когда, но сумку разрезали, и там бумажник, и паспорт, и всё... И меня не пустили. Сказали, что без документов нельзя. А я так хотела... Я так ждала этот отпуск...

— Я знаю, — повторила я, чувствуя, как её боль отзывается во мне. — Мне очень жаль.

— А они улетели, — Даша говорила сквозь слёзы. — Маша, Женя, Лера — они улетели. А я осталась. Как и ты. Как и Ольга. Как и Инга. Все, кто должен был лететь, не полетели, а те, кто не должен был... — она замолчала.

— Даш, — я не знала, что сказать. — Всё будет хорошо. Они отдохнут, вернутся, и мы всё наверстаем.

— А если нет? — голос Даши дрогнул. — Крис, у меня такое чувство... Такое странное чувство... Будто что-то случится. Будто мы не должны были лететь. Будто кто-то... не пустил.

— Не говори так, — я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Всё будет хорошо. Самолёты летают каждый день. С ними всё будет в порядке.

— Ты правда так думаешь? — в голосе Даши была надежда — такая хрупкая, такая отчаянная, что мне захотелось её обнять, успокоить, сказать, что всё будет.

— Правда, — сказала я твёрдо. — Они вернутся. С загаром, с кучей фотографий, с рассказами о том, как здорово отдохнули. И мы будем сидеть в кафе, пить кофе и слушать их, и завидовать, и строить планы на следующий отпуск.

Даша тихо засмеялась — сквозь слёзы, но это был смех.

— Ты всегда умеешь успокоить, Крис.

— Это мой талант, — сказала я, хотя на самом деле внутри у меня всё сжималось от нехорошего предчувствия.

Мы поговорили ещё несколько минут. Даша рассказала, что сейчас дома, что родители приехали поддержать, что она пытается восстановить документы, но в праздники это почти невозможно. Я слушала, кивала, хотя она меня не видела, и чувствовала, как внутри меня борются два чувства.

Одно было утешением. Я радовалась, что Даша не полетела. Что она здесь, в безопасности, что я могу с ней поговорить, что мы поддерживаем друг друга.

Другое было чувством вины.

Я не хотела, чтобы Даша летела. Не хотела, чтобы она была на том самолёте. И это чувство было таким сильным, таким иррациональным, что я не могла его объяснить. Я просто знала: хорошо, что она осталась.

И это знание пугало.

***

После разговора с Дашей я попыталась дозвониться до Маши.

Гудки шли, но никто не отвечал. Я набрала снова — та же история. Потом набрала Жене. Потом Лере.

Никто не отвечал.

Я написала в общий чат: «Девочки, вы как? Долетели? Я в больнице, всё нормально. Напишите, как будет возможность».

Сообщение ушло. Серая галочка означала, что оно доставлено. Но прошло пять минут, десять, двадцать, а ответа не было.

Я проверила статус. Серые галочки. Не прочитано.

— Может, у них роуминг не подключён, — прошептала я себе. — Или самолёт ещё не сел. Или они спят. Время же там уже ночь.

Но внутри меня росла тревога. Та самая тревога, которая проснулась ещё вчера, когда я очнулась в скорой. Она была глухой, тягучей, она сжимала грудь и не давала дышать полной грудью.

Я снова набрала Машу.

Гудки. Длинные, однообразные. И потом — механический голос, который говорил, что абонент недоступен.

Я набрала Жене.

То же самое.

Лере.

То же самое.

Я отбросила телефон на кровать и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как к нему подступает паника.

«Успокойся, — сказала я себе. — Всё нормально. Они просто не слышат звонка. Или спят. Или у них нет связи. Ты же знаешь, какая бывает связь в самолётах».

Но я не верила себе.

Я лежала, слушая, как капает капельница, и смотрела на телефон, который молчал.

Он молчал час. Два. Три.

Я снова взяла его в руки, проверила сообщения. Серые галочки. Не прочитано.

Я написала Инге: «Ты не знаешь, они долетели?»

Инга ответила через минуту: «Не знаю. Тоже не могу дозвониться. Наверное, у них ночь, спят. Не переживай».

Я не переживала. Я боялась.

***

Вечер опустился на больницу незаметно.

Сначала я заметила, что свет за окном стал другим — золотистым, мягким, а тени вытянулись и легли на пол длинными полосами. Потом стены палаты начали темнеть, и кто-то включил свет в коридоре — яркий, неоновый, который пробивался под дверью и рисовал на полу светлую полосу.

Марья Ивановна вернулась после процедур и сразу легла спать. Я слышала её ровное дыхание и завидовала — сама я не могла уснуть.

Я подошла к окну.

Это был первый раз, когда я встала сама. Медленно, держась за спинку кровати, я опустила ноги на пол. Голова закружилась, и я замерла, дыша глубоко и ровно. Через минуту головокружение отступило, и я сделала первый шаг.

Пол был холодным. Я забыла, что у меня нет тапочек, и ступала босиком по линолеуму, чувствуя, как холод поднимается от ступней вверх, заставляя дрожать.

До окна было пять шагов. Я сделала их медленно, держась за спинку кровати, потом за подоконник. И наконец оказалась у окна.

Город открылся передо мной как на ладони.

Больница стояла на возвышении, и из окна моей палаты был виден весь центр — огни, которые зажигались один за другим, превращая серый декабрьский город в сверкающую россыпь. Дома, улицы, мосты — всё это сияло, переливалось, жило своей жизнью, которая шла где-то там, за стеклом, за белыми стенами, за всем этим больничным миром.

Я смотрела на огни и чувствовала, как одиночество сжимает сердце.

Где-то там, в этом городе, были мои родители. Они не знали, что я в больнице. Я не позвонила им — не хотела волновать под Новый год. Они должны были приехать к нам на праздники, должны были накрыть стол, должны были встретить новый год в кругу семьи.

Теперь этого не будет.

Где-то там была Ольга. Она ехала к родителям за город, и в эту минуту, наверное, уже сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем и рассказывала об аварии.

Где-то там была Даша. Она плакала в своей комнате, перебирая документы, которые нужно восстановить, и пыталась понять, почему всё пошло не так.

Где-то там была Инга. Она работала, ненавидела своего босса, мечтала о море и не знала, что там, в небе над океаном, летят её подруги.

А они летели.

Они летели над океаном, в темноте, в тишине, и не знали, что мы остались. Не знали, что мы волнуемся. Не знали, что мы ждём.

Я смотрела на огни города, и мне казалось, что я смотрю на другую планету. Планету, где люди живут обычной жизнью — ходят на работу, встречаются с друзьями, готовятся к Новому году. Планету, где нет больничных палат, капельниц и разбитых телефонов.

Планету, от которой я была отрезана.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

— Пожалуйста, — прошептала я в темноту. — Пусть с ними всё будет хорошо.

Я не знала, к кому обращаюсь. К богу, к судьбе, к вселенной — к кому-то, кто мог меня услышать. Я просто шептала эти слова, снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное, что я могла сделать.

— Пусть они долетят. Пусть они будут в безопасности. Пусть они вернутся.

Я открыла глаза и снова посмотрела на огни. Они горели ровно, спокойно, не обещая ничего, не отвечая на мои молитвы.

Они просто горели.

Я стояла у окна, пока не замёрзла окончательно. Потом вернулась на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

Телефон молчал.

Серые галочки так и не стали синими.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают подруги. Маша, наверное, уже спит, укутавшись в одеяло. Женя смотрит в иллюминатор на звёзды. Лера пьёт вино и болтает с соседом по креслу.

Они не знают, что мы волнуемся. Они думают, что мы тоже летим, что мы встретимся в аэропорту, обнимемся, будем смеяться и рассказывать, как прошёл наш день.

Они не знают.

И, может быть, это к лучшему.

Я уснула под утро, когда за окном начало светать. И мне приснился сон — странный, обрывочный, в котором я стояла на берегу океана и смотрела в небо. Небо было пустым. Только облака, белые, пушистые, плыли куда-то вдаль, и я смотрела на них, и ждала.

Но никто не прилетал.