Глава 5

Утро началось с шума.

Я ещё не проснулась до конца, когда сквозь сон услышала голоса. Они были приглушёнными, но взволнованными, и в них чувствовалось что-то такое, что заставило меня открыть глаза, хотя будильник не звонил и в палате было ещё темно.

Голоса доносились из коридора. Кто-то говорил быстро, отрывисто, перебивая сам себя. Кто-то всхлипывал. И над всем этим — ровный, спокойный голос медсестры, которая пыталась успокоить, объяснить, сказать что-то важное.

Я села на кровати, и голова снова закружилась. Но я уже привыкла к этому — к лёгкой качке, к тому, что мир на секунду плывёт перед глазами, а потом встаёт на место. Я подождала, пока головокружение пройдёт, и посмотрела на часы, которые Ольга принесла мне вчера и поставила на тумбочку.

Восемь утра.

В палате было тихо. Марья Ивановна ещё спала, повернувшись лицом к стене, и её дыхание было ровным, спокойным. Она не слышала шума в коридоре. Или слышала, но не придала ему значения.

Я прислушалась.

— ...никто не ожидал... — донёсся обрывок фразы. — ...связь потеряна... — ...поиски уже...

Слова были знакомыми, но я не могла сложить их в осмысленную картину. Связь потеряна. Поиски. Эти слова не имели отношения ко мне. Они были оттуда, из новостей, из чужой жизни, которая шла где-то там, за стенами больницы.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза.

Телефон лежал на тумбочке, и я машинально протянула руку, чтобы проверить сообщения. Экран разбит, сенсор работает с задержками, но я уже привыкла.

Сообщений не было.

Серые галочки. Не прочитано.

Я вздохнула и положила телефон обратно. Может быть, сегодня. Может быть, через час. Может быть, когда они проснутся и включат телефоны, и увидят, что я звонила, и напишут, что всё хорошо.

Я заставила себя не думать об этом. Заставила себя думать о другом — о том, что сегодня, может быть, меня выпишут, или хотя бы разрешат вставать, или хотя бы дадут нормальную еду вместо больничной каши.

Дверь в палату открылась.

Я повернула голову и увидела медсестру — ту самую, что была здесь вчера, с усталым, но добрым лицом. В руках она держала поднос с завтраком, но, что было странно, телевизор.

— Доброе утро, — сказала она, и в её голосе было что-то необычное. Какая-то напряжённость, которой не было раньше. — Как спалось?

— Нормально, — ответила я, чувствуя, что что-то не так. — А что случилось? В коридоре шум...

— Ничего, — слишком быстро ответила она. — Обычная больничная суета. Вот, принесла вам завтрак. И телевизор решила включить — говорят, сегодня хорошие программы показывают. Праздничные.

Она поставила поднос на тумбочку и взяла пульт. Её руки слегка дрожали, и я заметила, как она избегает смотреть мне в глаза.

— Что-то случилось? — спросила я снова, и в голосе моём прозвучала тревога.

— Всё нормально, — повторила она, нажимая кнопку на пульте. — Завтракайте. Я потом зайду.

Она вышла, и я осталась сидеть на кровати, глядя на экран телевизора, который висел на стене напротив.

На экране мелькнула заставка новостного канала. Потом — лицо ведущего. Мужчина лет сорока, с серьёзным выражением лица, в тёмном пиджаке и белой рубашке. Он говорил быстро, чётко, и в его голосе не было обычной новогодней радости.

— ...по предварительным данным, связь с бортом была потеряна в два часа пятнадцать минут по местному времени. На момент потери связи самолёт находился над акваторией Индийского океана. Поисковые операции начались немедленно, однако на данный момент...

Я смотрела на экран, и слова не складывались в предложения. Они были просто словами — набором звуков, которые не имели смысла. Самолёт. Связь потеряна. Поиски.

— ...на борту находились сто сорок три пассажира и шесть членов экипажа. Среди пассажиров — граждане России, Китая, Германии...

Ведущий продолжал говорить, но я его уже не слышала. Я смотрела на бегущую строку внизу экрана, где маленькими буквами было написано что-то важное, что-то, что я должна была прочитать, но не могла.

Строка остановилась.

«Рейс 472. Направление: Москва — Пхукет. Статус: пропал. Связь потеряна в 02:15 UTC».

Москва — Пхукет.

Москва — Пхукет.

Это был наш рейс.

***

Я смотрела на экран, и мир вокруг меня переставал существовать.

Я слышала голос ведущего, но слова превратились в белый шум. Я видела картинку — карту, на которой была отмечена точка исчезновения, синий океан, красная метка, — но она расплывалась, теряла очертания, превращалась в цветное пятно.

— ...поисковые самолёты уже подняты в воздух... — говорил ведущий. — ...к месту предполагаемого исчезновения направлены спасательные суда... — ...погодные условия в районе поисков осложнены...

Я не верила.

Я не могла верить.

Это не могло быть правдой. Это был какой-то сон. Какой-то кошмар, который приснился мне после того, как я съела на ночь слишком много каши. Я сейчас проснусь, и всё будет нормально. Я открою глаза, и телевизор будет показывать какую-нибудь старую комедию, а ведущий будет рассказывать о погоде на завтра.

Я закрыла глаза.

Раз, два, три.

Открыла.

На экране всё та же карта. Всё тот же синий океан. Всё та же красная метка.

— ...родственникам пассажиров рекомендуется обратиться в специально организованный информационный центр по телефону...

Родственникам.

Я была не родственницей. Я была подругой. Но это не имело значения. Потому что на том самолёте были Маша, Женя, Лера. Мои подруги. Мои лучшие подруги. Те, с кем мы выросли, с кем делили секреты, с кем планировали будущее.

Я схватила телефон.

Пальцы дрожали, и я несколько раз промахивалась, пытаясь открыть список контактов. Экран мигал, трещины разбегались в разные стороны, сенсор работал с задержками, но я наконец нашла нужное имя.

Маша.

Гудки.

Один, два, три.

— Абонент недоступен.

Я набрала снова.

Гудки. Один, два, три.

— Абонент недоступен.

Женя.

Гудки.

— Абонент недоступен.

Лера.

— Абонент недоступен.

Я набирала снова и снова, и каждый раз механический голос повторял одно и то же, и каждый раз я чувствовала, как паника поднимается всё выше, сжимает горло, перекрывает дыхание.

— Нет, — прошептала я. — Нет, пожалуйста. Нет.

Я набрала номер Инги.

Гудок. Два. Три.

— Крис? — голос Инги был сонным, хриплым.

— Инга, — я говорила, и голос мой дрожал так сильно, что слова почти не разбирались. — Ты видела новости?

— Какие новости? — она не понимала. — Что случилось?

— Самолёт, — я смотрела на экран, где всё ещё мелькала карта, и чувствовала, как мир уходит из-под ног. — Рейс 472. Наш рейс. Он... он пропал.

В трубке повисла тишина. Такая долгая, такая тяжёлая, что я уже думала, что связь прервалась.

— Что? — голос Инги изменился. В нём не было сна. Только непонимание. Страх. — Крис, что ты говоришь? Как пропал? Откуда ты знаешь?

— По телевизору, — я смотрела на экран, и слёзы текли по щекам, но я их не чувствовала. — По всем каналам. Говорят, связь потеряна. Поиски... поиски ничего не дают.

— Этого не может быть, — Инга говорила быстро, отрывисто. — Это ошибка. Какая-то ошибка. Самолёты не пропадают. Я сейчас включу телевизор...

Я слышала, как она что-то ищет, как её дыхание становится прерывистым, как где-то вдалеке включается телевизор, и голос ведущего вторит тому, что я уже слышала.

— Крис, — голос Инги был едва слышен. — Крис, они не могли... они же должны были...

Я не слышала, что она сказала дальше. Потому что в этот момент дверь в палату открылась, и вошла Марья Ивановна. Она смотрела на меня с ужасом в глазах, и я поняла, что она уже всё знает.

— Милая, — сказала она, подходя ко мне. — Милая, ты чего? Ты побледнела вся...

Я смотрела на неё, и слова не шли. Я только сжимала телефон в руке, слушая, как Инга что-то говорит на другом конце, и чувствовала, как мир рушится.

Мир рушился.

Там, в небе над океаном, летели мои подруги. Маша, которая всегда была главной, которая умела организовать всё и всех, которая никогда не сдавалась. Женя, которая мечтала о солнце и море, которая так хотела этот отпуск, которая заслужила его больше всех. Лера, которая смеялась громче всех, которая умела разрядить любую обстановку, которая была душой компании.

Они летели, и их самолёт пропал.

— Крис? — голос Инги пробился сквозь шум в ушах. — Крис, ты там? Скажи что-нибудь!

— Я здесь, — прошептала я. — Я здесь.

— Я сейчас приеду, — сказала Инга. — Я позвоню Даше, позвоню Ольге. Мы приедем. Держись.

Она отключилась, и я осталась сидеть на кровати, глядя на экран телевизора, где всё ещё показывали карту, и синий океан, и красную метку, которая не двигалась с места.

***

Я не знаю, сколько времени прошло.

Может быть, несколько минут. Может быть, час. Время перестало существовать. Оно застыло, как тот синий океан на экране, как та красная метка, которая ничего не означала и означала всё.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на телевизор. Ведущие менялись, картинка менялась, но суть оставалась той же. Самолёт не найден. Связи нет. Поиски продолжаются.

Марья Ивановна сидела на своей кровати и молчала. Она не знала, что сказать. Да и что можно было сказать в такой момент? Что всё будет хорошо? Что самолёт найдут? Что подруги живы?

Я не знала. Я ничего не знала.

В какой-то момент в палату зашла медсестра. Она посмотрела на меня, на телевизор, на Марью Ивановну, которая только покачала головой.

— Кристина, — медсестра подошла ко мне. — Может быть, выключить телевизор? Вам сейчас нельзя волноваться. У вас сотрясение, вам нужен покой...

— Не выключайте, — сказала я, и мой голос прозвучал чужо. Твёрдо. Почти спокойно. — Я должна знать.

— Но вам нельзя...

— Я должна знать.

Медсестра посмотрела на меня, вздохнула и вышла.

Я снова осталась одна с экраном, на котором мелькали лица экспертов, которые что-то говорили о зоне поисков, о погодных условиях, о вероятностях. Они использовали слова, которые я не хотела слышать. Слова, которые заставляли меня сжимать кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони.

«Сложные погодные условия». «Поиски затруднены». «Время — критический фактор».

Я не верила.

Я не могла поверить.

Этого не могло случиться. Не с нами. Не с ними. Это случается с другими людьми, в других городах, в других странах. Это случается где-то далеко, в новостях, которые смотришь и забываешь через пять минут. Это не случается с твоими подругами, с которыми ты вчера пила кофе и спорила о том, куда поехать на Новый год.

Это не могло случиться.

Я взяла телефон и снова набрала Машу.

Гудки. Длинные, однообразные.

— Абонент недоступен.

Женя.

— Абонент недоступен.

Лера.

— Абонент недоступен.

Я отбросила телефон на кровать и закрыла глаза. В голове пульсировала боль — такая сильная, что я едва могла дышать. Но это была не та боль, к которой я привыкла за последние дни. Это была другая боль. Та, что сидит в груди и сжимает сердце ледяными пальцами.

«Они не могли погибнуть. Они не могли. Они же должны были прилететь, позвонить, сказать, что всё хорошо. Они же должны были загорать на пляже, пить коктейли, фотографироваться на фоне заката. Они же должны были вернуться и рассказать, как всё прошло. Они же должны были...»

Я не могла закончить мысль. Потому что если я её закончу, мне придётся признать то, что я не хотела признавать. Что они могут не вернуться. Что они могут не позвонить. Что их может не быть.

Я не могла этого признать.

— Кристина?

Я открыла глаза.

В дверях палаты стоял Саша.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, что заставило меня забыть о том, где я нахожусь. Он не говорил ничего, но я видела — он знает. Он уже знает. Он слышал новости. Он понял, что этот рейс — тот самый.

— Саша, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Они... они пропали. Мои подруги. Их самолёт... его не нашли.

Он вошёл в палату. Медленно, осторожно, как входят в комнату, где кто-то болен, чтобы не потревожить, не напугать, не сделать хуже.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я видел новости.

— Я не могу до них дозвониться, — я говорила, и слова лились сами собой, как вода из прорванной трубы. — Я звонила всем. Маше, Жене, Лере. Никто не отвечает. А вчера... вчера они были на связи. Вчера они звонили из аэропорта, говорили, что ждут нас, что волнуются. И сегодня... сегодня...

Голос оборвался, и я почувковала, как к горлу подступают слёзы. Не те тихие, спокойные слёзы, которые я плакала ночью, глядя на огни города. Другие. Те, что вырываются наружу, когда больше не можешь держать себя в руках. Когда мир рушится, и ты не знаешь, как его удержать.

— Кристина, — Саша подошёл ближе. — Вам нужно...

— Не нужно, — я покачала головой, и голова отозвалась болью, но я её не чувствовала. — Не говорите мне, что нужно успокоиться. Не говорите, что всё будет хорошо. Не говорите, что они найдутся. Я не могу... я не могу это слышать.

Он замолчал.

Я сидела на кровати, сжавшись в комок, и чувствовала, как слёзы текут по щекам, как дыхание становится прерывистым, как паника поднимается всё выше, застилая глаза, перекрывая горло, заполняя лёгкие.

Я не могла дышать.

Я пыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Грудную клетку сжало так сильно, что я не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Мир начал темнеть, и в этой темноте не было ничего, кроме страха.

— Кристина, — голос Саши донёсся откуда-то издалека. — Кристина, смотри на меня.

Я не могла. Я не могла смотреть. Я не могла дышать. Я не могла ничего.

И вдруг я почувствовала его руки.

Он обнял меня. Не как врач, не как незнакомец, а как человек, который знает, что такое боль, и который хочет её разделить. Его руки были крепкими, уверенными, и они держали меня так, что я не могла упасть.

— Дыши, — сказал он, и его голос был близко, совсем рядом. — Со мной. Сейчас важно сохранить ясность ума.

Я попыталась вдохнуть, и у меня получилось. Маленький глоток воздуха. Потом ещё один.

— Раз, два, три, — считал он. — Вдох. Задержка. Выдох. Ещё раз.

Я дышала в такт его голосу, и постепенно темнота отступала. Мир возвращался — сначала звуками, потом красками, потом ощущениями.

Я чувствовала его тепло. Чувствовала, как его руки обнимают меня, как его дыхание смешивается с моим, как его сердце бьётся где-то рядом, ровно, спокойно.

— Хорошо, — сказал он. — Молодец. Ещё раз.

Я сделала ещё один вдох. Потом ещё.

И постепенно паника отступила. Она не ушла — она осталась где-то внутри, на дне, но перестала душить, перестала застилать глаза, перестала мешать дышать.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Я рядом. Всё будет хорошо.

Я не знала, будет ли хорошо. Я не знала, найдут ли самолёт. Я не знала, живы ли мои подруги.

Но в этот момент, в его объятиях, я чувствовала себя в безопасности.

Впервые после аварии.

Впервые после того, как узнала страшную новость.

Впервые за эти долгие, тяжёлые часы.

Я не плакала. Слёзы высохли, оставив только пустоту и усталость. Я просто сидела, прижавшись к нему, и чувствовала, как его руки обнимают меня, и знала, что в этот момент я не одна.

— Спасибо, — прошептала я, и эти слова были такими маленькими, такими незначительными по сравнению с тем, что я чувствовала.

Он не ответил. Только чуть крепче сжал меня в объятиях, и я почувствовала, как его подбородок коснулся моей макушки.

— Я рядом, — сказал он снова. — Я никуда не уйду.

Мы сидели так, наверное, долго. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час.

Я знала только одно: впервые за всё это время я чувствовала не только боль и страх.

Я чувствовала опору.

***

Когда я наконец смогла дышать ровно, он отпустил меня.

Не резко, не вдруг — медленно, осторожно, проверяя, могу ли я стоять сама. Его руки задержались на моих плечах ещё на секунду, и я чувствовала их тепло даже сквозь больничную пижаму.

— Лучше? — спросил он, заглядывая мне в лицо.

Я кивнула. Слова не шли — они застряли где-то в горле, смешавшись со слезами и страхом.

— Тебе нужно лечь, — сказал он, и в его голосе снова появились профессиональные нотки. — У тебя сотрясение, и такая нагрузка...

— Я знаю, — перебила я. — Но я не могу. Я не могу лежать, когда они... когда я не знаю...

Я замолчала, не в силах произнести это вслух.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах было что-то такое, что заставило меня поверить — он понимает. Не просто сочувствует, не просто жалеет, а понимает. Потому что сам проходил через это. Потому что сам ждал. Потому что сам знает, что такое не знать.

— Я понимаю, — сказал он, и эти простые слова прозвучали громче любых утешений. — Но сейчас тебе нужно сохранить силы. Что бы ни случилось, тебе понадобятся силы.

Он взял меня за руку. Его пальцы были прохладными, уверенными, и я почувствовала, как его спокойствие передаётся мне.

— Твои подруги, — сказал он, глядя мне в глаза. — Они сейчас в небе. Или... — он запнулся на секунду, — или они уже там, на месте. Мы не знаем. Но что мы знаем точно? Что ты здесь. Что ты жива. Что ты нужна им. И когда они вернутся, они захотят увидеть тебя здоровой.

— Если они вернутся, — прошептала я.

— Когда, — твёрдо сказал он. — Когда они вернутся.

Я посмотрела на него. В его глазах не было сомнений. Только уверенность. Твёрдая, спокойная уверенность, которая заставила меня поверить.

Может быть, это был обман. Может быть, он просто говорил то, что я хотела услышать. Может быть, он сам не верил в то, что говорил.

Но в этот момент мне было всё равно.

Я хотела верить. Я должна была верить.

— Когда, — повторила я, и это слово прозвучало как обещание.

Он улыбнулся — той самой лёгкой улыбкой, которая делала его лицо живым, настоящим.

— Вот и хорошо, — сказал он. — А теперь ложись. Я принесу тебе успокоительное. Тебе нужно поспать.

— Я не хочу спать, — запротестовала я. — Я должна знать, что происходит. Я должна...

— Ты должна набраться сил, — перебил он. — Новости никуда не денутся. А если ты сейчас свалишься, ты ничем не сможешь помочь. Ни себе, ни им.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Я чувствовала, как тело наливается свинцовой тяжестью, как глаза закрываются сами собой, как мысли путаются и теряют смысл.

— Хорошо, — сказала я, сдаваясь. — Но если что-то узнаете... если будут новости...

— Я сразу скажу, — пообещал он. — Слово.

Он помог мне лечь, поправил одеяло, проверил капельницу. Его движения были такими же уверенными, как и в первый день, но теперь в них было что-то ещё. Что-то личное. Что-то, что не имело отношения к медицине.

— Спи, — сказал он, и его голос был тихим, спокойным, как колыбельная. — Я буду рядом.

Я закрыла глаза. Сон накатывал тёплой волной, унося в темноту, где не было боли, не было страха, не было новостей о пропавшем самолёте.

Но перед тем, как провалиться в эту темноту, я услышала его голос. Тихий, почти шёпот:

— Всё будет хорошо. Я обещаю.

Я не знала, может ли он давать такие обещания. Не знала, имеет ли он на это право. Но в этот момент я решила ему верить.

Потому что больше некому было верить.