Глава 6

Они пришли ближе к вечеру.

Я уже почти не ждала — после того, как Саша помог мне уснуть, я провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, в котором не было снов, а была только темнота и чувство падения. Я просыпалась каждые полчаса, хватала телефон, проверяла сообщения — серые галочки, не прочитано, — и снова закрывала глаза, надеясь, что в следующий раз всё будет по-другому.

В следующий раз не было.

Когда я услышала шаги в коридоре — несколько пар, быстрые, взволнованные, — я уже знала, кто это. И хотя сердце сжалось от нового приступа боли, я почувствовала и что-то ещё. Облегчение. Я не одна. Они здесь.

Дверь открылась, и в палату ворвалась Инга.

Она выглядела так, словно не спала сутки — растрёпанная, бледная, с красными глазами и тёмными кругами под ними. На ней был тот же свитер, что и вчера, когда она звонила из аэропорта, и я поняла, что она так и не ложилась.

— Крис, — она подбежала к моей кровати и схватила меня за руку. Её пальцы были ледяными. — Крис, скажи, что это неправда. Скажи, что это ошибка.

— Инга, — я сжала её руку, чувствуя, как она дрожит. — Я не знаю. Я ничего не знаю.

За ней вошли Ольга и Даша.

Ольга была бледнее, чем вчера, и под глазами у неё залегли глубокие тени. Она держалась за дверной косяк, словно боялась упасть, и смотрела на меня с таким выражением, от которого у меня защемило сердце. В её взгляде было что-то, чего я не могла прочитать — может быть, вина, может быть, страх, может быть, и то, и другое.

Даша шла последней. Она была в пальто, накинутом поверх домашней одежды, и в руках держала большой пакет, из которого торчали бутылки с водой и какие-то коробки. Её лицо было опухшим от слёз, но она старалась держаться, хотя я видела, как дрожат её губы.

— Мы приехали, как только узнали, — сказала она, ставя пакет на тумбочку. — Инга позвонила, и мы сразу...

— Даш, — я протянула к ней руку, и она подошла, взяла меня за другую руку. — Вы здесь. Спасибо.

Мы сидели так несколько секунд — я, Инга и Даша, держась за руки, как в детстве, когда кто-то из нас падал и плакал, и другие обнимали её, чтобы утешить. Только сейчас никто из нас не плакал. Слёз не было. Была только тишина — тяжёлая, давящая, полная слов, которые никто не мог произнести.

— Садитесь, — сказала я наконец. — Здесь есть стулья. Марья Ивановна на процедурах, так что мы одни.

Ольга принесла стулья, и они сели вокруг моей кровати. Палата, которая ещё утром казалась такой большой и пустой, теперь стала маленькой, тесной, но это было хорошо. Теснота означала, что мы вместе.

— Вы видели новости? — спросила я, хотя знала ответ.

— С утра смотрю, — голос Инги был глухим, безжизненным. — Включила телевизор, когда ты позвонила, и с тех пор не выключаю. Всё то же самое. Самолёт не найден. Поиски продолжаются. Никакой информации.

— В интернете тоже ничего, — добавила Даша. — Только официальные сообщения. Что связь потеряна, что ведутся поиски, что родственников приглашают в аэропорт... — она замолчала, и я увидела, как её губы задрожали.

— В аэропорту организовали информационный центр, — сказала Инга. — Я звонила. Сказали, что пока никаких новостей, и посоветовали приехать, если есть возможность. Но я... я не могу. Я не могу туда ехать. Не могу сидеть там и ждать, когда...

Она не договорила.

Я смотрела на них, и чувство вины, которое жило во мне всё это время, вдруг стало невыносимым. Они здесь. Они приехали ко мне, хотя сами, наверное, едва держатся. Они ищут информацию, звонят, пытаются что-то сделать, а я лежу здесь, беспомощная, и ничего не могу.

— Простите, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я должна была лететь с ними. Если бы я не попала в аварию, если бы я была там, может быть, я смогла бы...

— Что? — перебила Инга. — Что ты смогла бы? Остановить самолёт? Предупредить? Ты же не экстрасенс, Крис. Ты просто человек, как и мы все.

— Но я могла быть с ними, — упрямо повторила я. — Я могла быть там, и мы были бы вместе. А теперь они там, одни, а мы здесь, и ничего не знаем...

— Мы не знаем, где они, — тихо сказала Даша. — Может быть, они уже... — она запнулась, не в силах произнести это слово.

— Не говори так, — я почувствовала, как гнев поднимается во мне — глупый, беспомощный гнев, которому не было выхода. — Не смей так говорить. Они живы. Они обязательно найдутся.

— Откуда ты знаешь? — голос Инги был резче, чем она, наверное, хотела. — Откуда мы все знаем? Самолёт пропал над океаном, поиски ничего не дают, прошло уже почти...

— Хватит! — я сказала это так громко, что сама испугалась. Голос прозвучал твёрдо, почти жёстко, и Инга замолчала, глядя на меня с удивлением.

Я посмотрела на неё, на Дашу, на Ольгу, которая всё это время молчала, сидя чуть в стороне и глядя в пол. Я видела их боль, их страх, их отчаяние. И я понимала, что если мы сейчас начнём говорить о том, что они могли погибнуть, если мы позволим этому страху овладеть нами, мы сломаемся. Все.

— Мы не знаем, что с ними, — сказала я, и мой голос был ровным, спокойным, хотя внутри всё дрожало. — Мы не знаем, где они и что с ними случилось. Но мы знаем одно: они живы, пока мы не доказали обратное. И пока мы не знаем наверняка, мы будем надеяться. Мы будем верить. Мы будем ждать.

— Крис... — начала Даша.

— Нет, — я покачала головой. — Выслушай меня. Мы сейчас — всё, что у них есть. Мы — те, кто ждёт их. Те, кто верит, что они вернутся. Если мы сломаемся, если мы начнём хоронить их раньше времени, мы предадим их. Понимаете? Мы должны быть сильными. Ради них.

В палате повисла тишина.

Я смотрела на подруг и видела, как мои слова доходят до них. Как страх в их глазах сменяется чем-то другим — надеждой, может быть, или просто решимостью. Не уверенностью, нет, но готовностью бороться.

— Ты права, — сказала Инга первой. Она выпрямилась на стуле, и в её глазах зажёгся знакомый огонь — тот самый, который всегда помогал ей добиваться своего. — Мы не имеем права сдаваться. Мы должны быть сильными.

— Но как? — Даша обхватила себя руками, и я увидела, как она дрожит. — Как быть сильной, когда внутри всё разрывается от страха?

— Мы будем делать то, что можем, — сказала я. — Искать информацию, поддерживать друг друга, быть на связи. И ждать. Просто ждать и надеяться.

— А если... — Даша замолчала, не решаясь договорить.

— Если что? — спросила я.

— Если они не вернутся?

Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая туча. Я посмотрела на Ингу, на Ольгу, на Дашу, и увидела в их глазах то же самое, что чувствовала сама: страх перед ответом.

— Если они не вернутся, — сказала я медленно, подбирая слова, — мы будем помнить. Мы будем помнить их такими, какими они были. Живыми. Весёлыми. Счастливыми. Мы будем рассказывать о них нашим детям. Мы будем хранить их фотографии. Мы будем... — голос дрогнул, и я замолчала, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Но пока они не вернулись, — продолжила я, взяв себя в руки, — мы будем ждать. И надеяться. Потому что надежда — это всё, что у нас есть.

***

Мы сидели в тишине, и каждый думал о своём.

Инга достала телефон и начала листать новостные ленты, комментируя вслух то, что находила. Она делала это с каким-то отчаянным упорством, словно если она прочитает достаточно много статей, то обязательно найдёт ту самую, где будет написано, что самолёт найден, пассажиры живы, всё в порядке.

— Вот, — сказала она, показывая экран. — Говорят, что к месту предполагаемого исчезновения направлены дополнительные спасательные суда. Из Сингапура, из Австралии.

— Сколько их там уже? — спросила Даша.

— Несколько. И самолёты тоже. Но погода плохая, шторм, видимость почти нулевая.

— Если они упали в воду, — начала Даша, но Инга перебила её:

— Не говори об этом.

Даша замолчала.

Я смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера мы были обычными девушками, которые спорили о том, куда поехать на Новый год, смеялись, строили планы. А сегодня мы сидим в больничной палате и читаем новости о пропавшем самолёте, на котором летели наши подруги.

— Инга, — сказала я, — ты говорила, что выбрала этот рейс?

Она подняла на меня глаза, и в них было столько боли, что я пожалела о своём вопросе.

— Да, — сказала она тихо. — Это был горящий тур. Я нашла его, когда мы сидели в кафе. Помнишь?

Я помнила. Помнила, как она оживилась, когда увидела это предложение, как улыбалась, как подмигивала, обещая сюрприз. Помнила, как мы подняли чашки и тост за новогоднее приключение.

— Если бы я не выбрала этот рейс, — продолжила Инга, и голос её дрожал, — они бы не полетели. Они бы выбрали что-то другое, или остались дома, или... Они бы не были на этом самолёте. Это я виновата.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Не смей так говорить.

— Но это правда, — Инга смотрела на меня, и в её глазах блестели слёзы. — Это я уговорила всех. Это я сказала, что это отличная возможность. Это я...

— Инга, — я взяла её за руку, сжимая так сильно, как только могла. — Ты не могла знать. Никто не мог знать. Это не твоя вина.

— Но если бы я...

— Если бы ты не выбрала этот рейс, они могли бы полететь другим. Или уехать на поезде. Или остаться дома. Мы никогда не знаем, что нас ждёт. И винить себя за то, что ты не предвидела будущее, — это путь в никуда.

Инга молчала, глядя на меня, и я видела, как её сопротивление тает. Она хотела верить мне. Она хотела, чтобы это было не её виной. Но чувство вины было слишком сильным, чтобы отпустить его просто так.

— Ты не виновата, — повторила я. — Никто из нас не виноват.

— А я? — голос Ольги прозвучал неожиданно, и мы все повернулись к ней.

Она сидела на стуле, сжавшись в комок, и смотрела в пол. Её лицо было бледным, губы дрожали, и я вдруг поняла, что она молчит не потому, что ей нечего сказать, а потому, что она боится сказать.

— Оль, — я протянула к ней руку. — Оль, ты о чём?

— Если бы я не вела машину, — сказала она, и голос её был глухим, как из-под воды. — Если бы я не отвлеклась, если бы успела среагировать... Мы бы не попали в аварию. Мы бы приехали в аэропорт вовремя. Мы бы сели на этот самолёт. И мы были бы с ними.

В палате стало тихо.

Я смотрела на Ольгу, и сердце моё разрывалось от боли. Она винила себя. Винила себя за то, что мы не попали на тот самый самолёт, который теперь пропал. Она считала, что если бы мы были там, то всё было бы по-другому.

— Ольга, — я говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Ты хочешь сказать, что жалеешь, что мы не на том самолёте?

Она подняла на меня глаза. В них был страх, растерянность, боль.

— Я... я не знаю, — прошептала она. — Я просто... если бы мы были с ними, мы бы не сидели здесь и не ждали. Мы бы знали.

— Или мы были бы там, в океане, — сказала я жёстче, чем хотела. — Или мы были бы теми, кого ищут. И тогда наши родные сидели бы сейчас и ждали.

Ольга вздрогнула, и я увидела, как её лицо исказилось.

— Не надо, Крис, — прошептала она.

— Нет, надо, — я не могла остановиться. — Ты винишь себя за то, что мы живы. Понимаешь? Мы живы, Ольга. Мы здесь. Мы можем ждать, надеяться, помогать. А если бы мы были на том самолёте, мы бы ничего не могли. Совсем ничего.

Ольга закрыла лицо руками, и я услышала, как она плачет — тихо, сдавленно, как плачут, когда больше нет сил держаться.

Я хотела встать, подойти к ней, обнять, но тело не слушалось. Голова закружилась, и я поняла, что ещё не готова к таким нагрузкам.

— Оль, — сказала я, протягивая к ней руку. — Иди сюда.

Она подняла на меня заплаканное лицо, и я увидела в её глазах столько боли, что мне захотелось закричать.

— Иди, — повторила я.

Ольга подошла к моей кровати и опустилась на колени, уткнувшись лицом в одеяло. Я гладила её по голове, как в детстве, когда она плакала из-за двойки или ссоры с родителями, и чувствовала, как её слёзы пропитывают тонкую больничную ткань.

— Ты не виновата, — шептала я. — Слышишь? Ни в чём не виновата. Мы живы, и это главное.

— А они? — прошептала Ольга. — Что с ними?

— Мы не знаем, — ответила я честно. — Но мы узнаем. И мы будем ждать. Вместе.

***

Мы сидели так долго — Ольга на коленях у моей кровати, я, гладя её по голове, Инга и Даша — на стульях, молчаливые, бледные, напуганные. Время шло, но никто не считал минут.

Потом Даша встала и подошла к окну.

— Смотрите, — сказала она. — Темнеет.

Мы посмотрели на окно. За стеклом действительно темнело — декабрьский день был коротким, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розово-золотистые тона. Где-то там, за этим небом, над океаном, тоже, наверное, темнело. И где-то там, в темноте, летели спасательные самолёты, и корабли бороздили волны, и люди искали, искали, искали.

— Они там, — сказала Даша тихо. — В темноте. Над водой. Или... в воде.

— Не надо, — попросила Инга. — Пожалуйста.

— Я не могу не думать об этом, — Даша повернулась к нам. — Я всё время думаю. О том, как они там. Что они чувствуют. Боятся ли они. Холодно ли им. И каждый раз, когда я начинаю об этом думать, я вспоминаю, что меня не пустили на рейс. Что я могла быть с ними. Что я должна была быть с ними.

— Даш, — я устало вздохнула. — Только не ты.

— Что? — она посмотрела на меня с недоумением.

— Ты тоже собираешься винить себя? — я обвела взглядом палату — Ингу, Ольгу, Дашу. — Все вы собираетесь винить себя? Инга — за то, что выбрала рейс. Ольга — за то, что не успела в аэропорт. Ты — за то, что тебя обокрали. А я? Я должна винить себя за то, что попала в аварию? Или за то, что не настояла на другом месте отдыха? Или за то, что не позвонила им вовремя?

— Крис... — начала Инга.

— Нет, давайте посмотрим правде в глаза, — я чувствовала, как во мне поднимается что-то, что я не могла сдерживать. Может быть, это была истерика. Может быть, гнев. Может быть, просто отчаяние, которое искало выход. — Мы все можем найти тысячу причин винить себя. Мы могли поехать в другое место. Мы могли выбрать другой рейс. Мы могли опоздать. Мы могли не ехать вообще. Мы могли, могли, могли... Но мы не знали. Никто из нас не знал. И если мы начнём сейчас перебирать все «если бы», мы сойдём с ума. Все.

В палате стало тихо.

Я перевела дыхание и продолжила, уже спокойнее:

— Мы не знаем, что с ними. Мы не знаем, найдут их или нет. Но мы знаем одно: мы здесь. Мы живы. И мы можем помочь. Не тем, что будем винить себя, а тем, что будем искать информацию, будем поддерживать друг друга, будем ждать. И если они вернутся... когда они вернутся, они увидят нас. Сильных. Способных ждать. Способных надеяться.

— А если не вернутся? — спросила Даша, и её голос был едва слышен.

Я посмотрела на неё, потом на Ингу, потом на Ольгу, которая всё ещё сидела на коленях у моей кровати, уткнувшись лицом в одеяло.

— Если не вернутся, — сказала я, и голос мой дрогнул, — мы будем помнить. Мы будем жить так, чтобы они могли нами гордиться. Мы будем счастливы за них и за себя. Мы будем...

Я замолчала, не в силах продолжать. Слёзы подступили к горлу, но я сдержалась. Не сейчас. Не здесь. Не перед ними.

— Мы будем сильными, — закончила я. — Мы будем сильными ради них.

***

Мы сидели в темноте.

Свет в палате не включали — зачем? В темноте было легче говорить. Легче думать. Легче чувствовать, что ты не одна.

Инга нашла в интернете список пассажиров. Она читала имена вслух, и каждый раз, когда она произносила знакомое имя, у меня что-то обрывалось внутри.

— Мария Дегтярева, — прочитала Инга. — Евгения Градова. Валерия...

— Хватит, — попросила Даша. — Пожалуйста.

Инга замолчала.

Я смотрела в потолок и думала о том, как они сидели в кафе, когда мы обсуждали поездку. Как Маша подёргивала ногой от нетерпения. Как Женька мечтательно закатывала глаза. Как Лера смеялась, и её смех разносился по всему заведению.

— Они не могли погибнуть, — сказала я вслух. — Они слишком живые, чтобы погибнуть.

— Никто не слишком живой, чтобы погибнуть, — ответила Инга, и в её голосе была такая горечь, что я не нашла слов, чтобы возразить.

— Помните, как мы в школе ходили в поход? — вдруг спросила Даша.

Я повернулась к ней.

— Какой поход?

— В десятом классе. Мы пошли в лес, заблудились, и Маша нас вывела. Помните? Она тогда сказала: «Не паникуйте. Паника — это самое страшное. Пока мы спокойны, мы найдём выход».

Я вспомнила. Мы действительно заблудились. Шли по лесу несколько часов, уже темнело, и мы начали паниковать. Все, кроме Маши. Она стояла посреди поляны, смотрела на деревья, на солнце, на тени, а потом сказала: «Нам туда». И мы пошли. И вышли к дороге через двадцать минут.

— Она всегда умела находить выход, — сказала Инга тихо.

— И сейчас найдёт, — добавила Ольга, поднимая голову. — Она найдёт.

Мы молчали, и в этой тишине было что-то такое, что сближало нас больше, чем любые слова. Мы думали об одном и том же. Мы боялись одного и того же. Мы надеялись на одно и то же.

— Давайте что-нибудь сделаем, — сказала я. — Что-то, что покажет, что мы их ждём.

— Например? — спросила Даша.

— Не знаю. Зажжём свечу. Или просто посидим в тишине. Помолчим о них.

— Это как молитва? — спросила Инга.

— Не знаю, — я пожала плечами. — Может быть. Просто... я хочу, чтобы они знали, что мы здесь. Что мы ждём. Что мы не сдаёмся.

Ольга встала с колен и подошла к тумбочке. Там стояла маленькая ваза, в которой Марья Ивановна держала свои хризантемы. Ольга вынула цветы и поставила вазу на середину тумбочки.

— Свечи нет, — сказала она. — Но есть зажигалка. И есть... — она порылась в пакете, который принесла Даша, и достала маленькую упаковку чайных свечей. — Это я купила, когда ехала сюда. Не знаю, зачем. Просто...

— Поставь, — сказала я.

Ольга зажгла свечу и поставила её в вазу. Маленький огонёк задрожал, отбрасывая тени на стены, и палата наполнилась мягким, тёплым светом.

Мы смотрели на пламя, и каждый думал о своём. Я думала о Маше, которая всегда была главной. О Жене, которая мечтала о солнце. О Лере, которая смеялась громче всех.

— Я не умею молиться, — сказала Даша тихо. — Я никогда не умела.

— Я тоже, — ответила Инга. — Но сейчас... мне кажется, это неважно.

— Что неважно? — спросила Ольга.

— Умеешь ты или нет. Главное — веришь.

Я смотрела на свечу, и мне казалось, что её пламя — это наш маленький маяк в темноте. Маяк, который укажет путь тем, кто потерялся в океане.

— Пусть они вернутся, — сказала я. — Пусть они будут живы. Пусть они знают, что мы их ждём.

— Пусть вернутся, — повторила Инга.

— Пусть, — прошептала Даша.

— Пусть, — сказала Ольга.

Мы сидели в темноте, глядя на маленький огонёк, и молчали. И в этой тишине было что-то большее, чем слова. Что-то, что не умещалось в молитвы и обещания.

Надежда.

Мы держались за неё, как утопающие держатся за спасательный круг. Мы не знали, есть ли у этой надежды основание. Мы не знали, услышит ли нас кто-нибудь. Мы не знали, есть ли смысл в том, что мы делаем.

Но мы делали.

Потому что больше нам нечего было делать.

***

Свеча горела долго.

Мы сидели и смотрели на неё, пока пламя не начало мерцать, предвещая, что воск скоро закончится. За окном совсем стемнело, и в палате было тихо — только наше дыхание и редкие звуки из коридора.

— Мне пора, — сказала Инга первой. — Завтра на работу. Но я приеду после смены.

— Я тоже, — добавила Даша. — Может быть, к тому времени будут новости.

Ольга молчала. Она всё ещё сидела на коленях у моей кровати, и я чувствовала, как она не хочет уходить.

— Оль, — я погладила её по голове. — Ты тоже иди. Отдохни.

— Я не хочу отдыхать, — сказала она. — Я хочу быть здесь. С тобой.

— Я здесь не одна, — я улыбнулась, хотя улыбка вышла слабой. — У меня есть Марья Ивановна. И Саша. И вы. Я справлюсь.

Ольга подняла голову, и я увидела, что её глаза сухие. Слёз больше не было.

— Ты правда думаешь, что они вернутся? — спросила она.

Я посмотрела на свечу, которая догорала, отбрасывая последние блики на стены.

— Я думаю, что мы должны верить, — сказала я. — Верить — это всё, что мы можем.

Ольга кивнула, медленно встала и подошла к двери. Там она обернулась.

— Крис, — сказала она. — Ты сегодня была... другой.

— Какой?

— Сильной, — она улыбнулась. — Как Маша.

Я не знала, что ответить. Мне не казалось, что я сильная. Мне казалось, что я просто делаю то, что должна. То, что нужно. То, что не оставляет выбора.

— Иди, — сказала я. — Завтра будет новый день.

Она кивнула и вышла.

Я осталась одна. Свеча догорела, и в палате стало темно. Только свет из коридора падал на пол узкой полосой, и в этой полосе кружились пылинки.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают они. Маша, Женя, Лера. Где они? Что с ними? Боятся ли они? Холодно ли им?

Я не знала. Я ничего не знала.

Но я знала одно: я буду ждать. Мы будем ждать. И пока мы ждём, они живы. Они живут в нашей памяти, в наших сердцах, в нашей надежде.

Я открыла глаза и посмотрела на потолок.

— Ждите, — прошептала я. — Мы вас ждём. Мы вас очень ждём.

И в тишине палаты мне показалось, что кто-то ответил. Не голосом, не словом, а чем-то другим — теплом, которое разлилось в груди, или светом, который вдруг стал ярче, или просто ощущением, что я не одна.

Они слышали.

Я знала.