Глава 1

Офис встречает меня тишиной.

Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь, и она с едва уловимым шипением закрывается за моей спиной, отсекая последние звуки уходящего года. В вестибюле уже погасили половину светильников — только дежурное освещение, тусклое, желтоватое, которое делает помещение похожим на аквариум на ночь. Ёлка в углу всё ещё мигает разноцветными огнями, но выглядит это почти насмешливо: зелёная, нарядная, с золотыми шарами и гирляндами, которые кто-то из коллег повесил ещё в начале декабря, она стоит здесь, словно издеваясь надо мной. Весёлый праздник для всех, но не для меня.

Я прохожу через турникет, прикладываю пропуск — электронный щелчок разрывает тишину, и на мгновение мне кажется, что звук слишком громкий, будто я нарушила что-то важное. В пустом здании любой шум кажется преступлением. На ресепшене никого нет — администраторы разошлись ещё в четыре, оставив на стойке коробку с конфетами и надписью фломастером: «С наступающим!» Я беру одну конфету машинально, даже не глядя на обёртку, и кладу в карман пальто. Не потому что хочу, а потому что так делают нормальные люди в предновогодний вечер.

Я не чувствую себя нормальной. Я чувствую себя обманутой.

Лифт поднимает меня на седьмой этаж, и я выхожу в коридор, который тянется бесконечной чередой закрытых дверей. Кабинеты пусты. Все стёкла — матовые, никто не горит светом. Даже вентиляция, кажется, работает вполсилы, едва слышно гудя где-то над потолком. Мои шаги по ковролину звучат глухо, но я всё равно стараюсь ступать осторожно — глупая привычка, словно я могу потревожить чей-то покой. Здесь никого нет. Во всей этой огромной стеклянно-бетонной коробке, где днём кипит жизнь, мелькают люди, трещат телефоны и пахнет кофе из кулера, сейчас осталась только я.

И он.

Я останавливаюсь перед дверью в наш отдел. Свет внутри горит — я вижу узкую полоску под дверью, тёплую, жёлтую. Значит, он уже здесь. Или ещё не уходил. Я не знаю, что хуже: думать, что Кирилл специально приехал в офис в канун Нового года, чтобы лично убедиться, что я делаю то, что он велел, или что он вообще не уезжал, ночевал здесь, зарывшись в свои бесконечные бумаги, и ему всё равно, что за окнами — снег, праздник, чужие счастливые лица.

Я толкаю дверь и захожу в открытое пространство.

В нашем отделе всегда было уютно — по крайней мере, по корпоративным меркам. Большие столы, разделённые невысокими перегородками, живые растения на подоконниках, доска для объявлений, на которой сейчас красуется нарисованная от руки снежинка и календарь на январь с чьей-то забавной пометкой: «Новый год — новые возможности!» Я смотрю на эту надпись и чувствую, как желчь подступает к горлу. Новые возможности. У меня была возможность улететь на море, но кто-то решил иначе.

Мой стол — в углу, у окна. Я люблю это место в обычные дни: видно полнеба, крыши домов, шпиль высотки на набережной. Сейчас за окном темно, и в стекле отражается пустой офис, пустые стулья, пустая я. Я вешаю пальто на спинку, сажусь в кресло и некоторое время просто сижу, глядя на стопку папок, которые аккуратно сложила перед уходом ещё вчера, когда верила, что больше сюда не вернусь до следующего года.

Сейчас я здесь. И это его вина.

Кирилл Сергеевич. Начальник отдела развития. Мой начальник. Мой личный бич последних двух лет.

Я закрываю глаза и позволяю себе то, чего обычно не позволяю на работе, — ненавидеть его открыто, без прикрытия, без дежурной улыбки и вежливого «хорошо, я сделаю». Потому что сейчас никто не видит. Потому что сейчас я могу себе это позволить.

Я ненавижу его за тот майский отпуск, который он отменил за два дня до вылета. Мы с подругами должны были лететь в Сочи, снять домик на берегу, гулять по набережной, есть чурчхелу и смеяться до утра. Я уже собрала чемодан, купила новые сандалии, даже выбрала книгу, которую хотела прочитать на пляже. А потом он вызвал меня в кабинет и своим ровным, спокойным, бесконечно бесящим голосом сказал, что пришла внеплановая проверка, что я — единственный сотрудник, который в курсе всех нюансов, и что отпуск придётся перенести. Я тогда попыталась возражать, сказать, что билеты не вернут, что это нечестно. Он посмотрел на меня своими серыми глазами и сказал: «Инга, работа не всегда справедлива. Вы это знаете». Я знала. И я осталась.

Я ненавижу его за командировки в последний момент. За то, что я могу планировать выходные, а он — позвонить в пятницу вечером и сказать: «В понедельник выезжаете в Нижний. Документы в почте». Не спрашивая, есть ли у меня планы. Не интересуясь, хочу ли я ехать. Просто ставя перед фактом, потому что он начальник, а я — исполнитель. Потому что у меня нет ипотеки и маленьких детей, и он считает, что это делает меня мобильным ресурсом, который можно использовать без оглядки на личную жизнь.

Я ненавижу его сарказм. Эта его манера говорить «я надеюсь, это не слишком сложная задача для вашей квалификации», когда даёт поручение, с которым я уже работала десятки раз. Или его фирменное «вы гениальны, Инга» — с таким выражением лица, будто он говорит прямо противоположное. Он никогда не кричит. Он никогда не повышает голос. Но каждое его слово пропитано таким холодным превосходством, что хочется то ли провалиться сквозь землю, то ли бросить в него чем-нибудь тяжёлым.

Я ненавижу его за то, как он смотрит. Сквозь. Будто я не человек, а функция. Часть рабочего процесса, которая должна функционировать без сбоев. Он никогда не спросит, как прошли выходные, не заметит новую стрижку, не скажет «хорошо выглядите» просто так, из вежливости. Я для него — машина по обработке документов. И сейчас эта машина работает в канун Нового года, потому что главный инженер решил, что проект важнее моего отпуска.

Я открываю глаза и смотрю на папки. Верхняя — с надписью «Срочно. К подписанию». Внутри — договоры, акты, дополнительные соглашения. Семьдесят три страницы мелкого текста, который я должна проверить, сверить с оригиналами, убедиться, что все исправления внесены, и подготовить финальную версию к отправке. Всё это нужно было сделать ещё неделю назад. Всё это затянули контрагенты, потом юристы, потом ещё кто-то. А теперь, когда до Нового года осталось несколько часов, эти бумаги лежат у меня на столе, и я должна с ними разбираться.

Потому что он не может. Или не хочет. Или считает, что это моя работа — разгребать то, что другие не успели.

Я открываю папку и начинаю листать. Пальцы мёрзнут, хотя в офисе тепло, просто нервы. Я заставляю себя сосредоточиться на тексте, на цифрах, на подписях, которые уже стоят в некоторых местах. Подпись Кирилла — резкая, неразборчивая, с завитушкой в конце — мелькает на каждом втором листе. Он подписывал эти бумаги в течение двух недель, по мере поступления. А финальную вычитку оставил мне. Потому что я делаю это лучше всех. Потому что я никогда не ошибаюсь. Потому что ему лень.

Я переворачиваю страницу, и взгляд падает на пункт, который вызывает сомнение. Формулировка расплывчатая, можно трактовать двояко. В обычный день я бы подошла к нему, уточнила. Но сейчас я зла, и мне не хочется с ним разговаривать. Я делаю пометку стикером, откладываю договор в сторону. Пусть смотрит сам. Это не моя работа — думать за него.

В соседнем кабинете что-то падает. Глухой стук, потом шорох, и тишина.

Я замираю. Сердце на секунду пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Я смотрю на дверь, ведущую в кабинет начальника. Он там. Я знала, что он там, но до этого момента мне удавалось не думать об этом, просто абстрагироваться. Теперь же стук напомнил: я здесь не одна.

Я жду, что дверь откроется, он выйдет, скажет что-нибудь едкое вроде «вы уже приступили?» или «я надеюсь, вы не собираетесь задерживаться?». Но проходит минута, другая — тишина. Видимо, он занят своим.

Я возвращаюсь к бумагам. Пальцы перебирают листы, глаза скользят по строкам, но мысли где-то далеко. Я вспоминаю вчерашний вечер, когда мы с подругами в последний раз созванивались по видео. Я тогда уже знала, что не лечу, но не говорила им. Не хотела портить настроение. Я улыбалась, махала рукой, желала счастливого пути, а потом, когда связь прервалась, сидела в пустой квартире и смотрела в стену.

Мне кажется, я никогда раньше так сильно не злилась. Не на обстоятельства, не на случайность — на конкретного человека. На него.

Потому что он мог сказать раньше. Мог предупредить за неделю, когда я подавала заявление на отпуск. Мог сказать: «Инга, у нас в декабре сложный проект, лучше не планируйте ничего на эти даты». Но он подписал заявление. Поставил свою закорючку. А потом, в последний момент, передёрнул всё, потому что ему так удобнее.

Я представляю его лицо — спокойное, невозмутимое, с лёгкой складкой между бровями, которую он хмурит, когда сосредоточен. В моём воображении это лицо всегда кажется высеченным из камня. Ни эмоций, ни сомнений, ни человеческой слабости. Просто работа, планы, дедлайны. И я — всего лишь инструмент для достижения этих планов.

Звук шагов заставляет меня вздрогнуть. Дверь в кабинет открывается, и на пороге появляется он.

Кирилл выглядит так, как всегда: тёмные брюки, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, на лице — привычное выражение лёгкой сосредоточенности. Только галстука нет, и это, наверное, единственная уступка праздничному дню. Волосы чуть взлохмачены, будто он провёл по ним рукой несколько раз. В руках — кружка с остывшим кофе, который он, судя по всему, забыл допить.

— Вы здесь, — говорит он, и это звучит не как вопрос, а как констатация факта.

— Как видите, — отвечаю я, и в голосе проскальзывает больше резкости, чем я хотела бы.

Он не обращает внимания. Проходит к кулеру, наливает воду, медленно, сосредоточенно. Я смотрю на его спину — широкие плечи, идеально отглаженная рубашка, и на мгновение мне кажется, что он тоже устал. Что эти две недели были тяжёлыми не только для меня. Но я тут же отгоняю эту мысль. Ему не на что жаловаться. Он — начальник. Он сам выбирает, когда работать, когда отдыхать, кому поручить срочную задачу, а кого отправить в отпуск. Это он выбрал меня.

— Как продвигается? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Почти закончила, — вру я. Я даже не начала по-настоящему.

— Хорошо. — Он поворачивается, делает глоток воды, и его взгляд на мгновение задерживается на мне. Я чувствую этот взгляд кожей — изучающий, оценивающий. — После того как отправите, можете быть свободны.

— После полуночи, — уточняю я. — Как вы и сказали.

Он молчит. Его лицо не меняется, но я замечаю, как он чуть прищуривается, будто пытается прочитать что-то в моих глазах. Я смотрю в ответ, не отводя взгляда. Пусть видит, что я зла. Пусть знает. Мне всё равно.

— Если вы считаете, что я специально вас задержал... — начинает он, но я перебиваю.

— А разве нет?

Тишина. В кабинете становится так тихо, что я слышу, как тикают часы на стене — большие, круглые, с римскими цифрами, которые висели здесь ещё до того, как он занял это кресло. Тик-так, тик-так. Каждый удар отдаётся в висках.

— Я понимаю, что вы расстроены, — наконец говорит Кирилл, и его голос звучит мягче, чем обычно. Но в этой мягкости мне чудится снисходительность, и это бесит ещё больше. — Но проект действительно требует...

— Проект требовал моей работы две недели назад, — говорю я, и слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумать. — Если бы вы распределили задачи вовремя, мы бы всё сдали ещё в прошлую пятницу, и я сейчас была бы в аэропорту.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Я ожидаю, что он скажет что-то вроде «вы забываетесь, Инга» или «ваше дело — выполнять, а не оценивать». Но он молчит. Потом отворачивается и идёт обратно в кабинет.

— Закончите к двенадцати, — бросает через плечо. — И не забудьте проверить пункт 7.3 в третьем договоре. Там могут быть нестыковки.

Дверь закрывается, оставляя меня одну в пустом оупенспейсе.

Я смотрю на закрытую дверь и чувствую, как внутри всё клокочет. Он знал. Он знал про пункт 7.3, но не сказал раньше. Не исправил. Оставил мне, чтобы я нашла, отметила, вернула ему на переделку. А потом снова проверила. Потому что так быстрее, чем делать самому. Потому что я — его личный корректор, его вычитка, его «сделайте, пожалуйста, волшебство».

Я тяжело выдыхаю и возвращаюсь к бумагам. Нахожу третий договор, пункт 7.3. Действительно, нестыковка: ссылка на несуществующее приложение. Я ставлю пометку, откладываю. В голове крутится одна и та же мысль: почему он не мог сделать это сам? Просто взять и проверить. Это заняло бы пять минут. Пять минут, которые спасли бы мне вечер. Которых хватило бы, чтобы успеть на регистрацию. Которые...

Я зажмуриваюсь и заставляю себя остановиться. Думать об этом бесполезно. Всё уже случилось. Я здесь, они там, и ничего не изменить.

Я работаю. Страница за страницей, пункт за пунктом. Нахожу ещё одну ошибку в пятом договоре — опечатка в сумме. Исправляю, помечаю. В седьмом — не совпадают даты. В девятом — подпись стоит не на том месте. Мелочи, которые можно было исправить за минуту, но которые накапливаются, как снежный ком, и теперь я сижу здесь, в пустом офисе, и разгребаю чужую невнимательность.

Часы показывают десять.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. За стеклом — ночной город, усыпанный огнями. Где-то там люди накрывают столы, достают шампанское, загадывают желания. Где-то там мои подруги уже в воздухе, летят к солнцу, к теплу, к новому году, который для них начнётся на рассвете где-то над океаном.

Я достаю телефон. Открываю соцсеть. Лента пестрит чужими счастливыми лицами: кто-то уже за столом, кто-то украшает ёлку, кто-то позирует в новогоднем наряде. Я пролистываю без интереса, пока не натыкаюсь на пост Маши.

Она выложила фото из салона самолёта. Узкое кресло, иллюминатор, за которым — темнота и огни взлётной полосы. На переднем плане — её улыбающееся лицо, рядом — Женя, которая показывает в камеру два пальца. Подпись: «Взлетаем! С наступающим, мои хорошие! В следующем году будем все вместе! P.S. Инга, мы скучаем!»

Я смотрю на это фото и чувствую, как к горлу подкатывает ком. Они там. Они летят. А я здесь.

Пальцы сами набирают комментарий: «Счастливого пути! Обнимаю». Отправляю и тут же жалею. Комментарий выглядит жалким — короткое сообщение в ленту, которое никто не заметит среди сотни других. Я хочу написать что-то ещё, что-то искреннее, но не могу подобрать слов. Всё, что я чувствую сейчас, — это злость, обида и какая-то глухая, тягучая тоска, которая не выливается в слова.

Я закрываю соцсеть и открываю чат с подругами. Там тоже сообщения: Маша прислала фото билетов, Женя — селфи в проходе самолёта, Даша (которая так и не смогла вылететь) отвечает смайликами. Я смотрю на переписку и чувствую себя чужой. Я должна была быть там. Должна была сидеть рядом с ними, смеяться, фотографироваться, пить шампанское в пластиковых стаканчиках и строить планы на отдых. А я здесь. В пустом офисе. С бумагами, которые кто-то не удосужился проверить вовремя.

Телефон вибрирует — входящее сообщение от Вари: «Ты как?»

Я смотрю на экран и не знаю, что ответить. «Нормально» — будет ложью. «Плохо» — слишком откровенно. «Злюсь» — слишком по-детски. Я набираю: «Работаю. Документы. Ты как?»

Варя отвечает почти сразу: «Сижу с Дашей. Она уже в порядке, документы восстановят после праздников. Кристину выписали, она дома. Мы завтра собираемся у меня, приходи, если сможешь».

Я смотрю на сообщение и чувствую, как внутри что-то оттаивает. Они тоже не полетели. Не все. Я не одна.

«Постараюсь», — отвечаю я и убираю телефон.

Работа. Нужно работать. Я возвращаюсь к бумагам, переворачиваю страницы, проверяю цифры, ищу ошибки. Механическая работа, которая не требует мыслей. Я погружаюсь в неё, как в сон, позволяя цифрам и буквам заполнить голову, чтобы не думать о том, что происходит там, высоко в небе.

В одиннадцать я слышу, как дверь кабинета снова открывается.

Кирилл выходит, на этот раз с пальто в руках. Он переоделся? Или просто собрался уходить? Я не смотрю на него, делая вид, что сосредоточена на бумагах. Пусть идёт. Пусть уходит. Мне легче работать, когда я одна.

— Инга, — он произносит моё имя, и я невольно поднимаю голову.

Он стоит в проходе, пальто перекинуто через руку, и смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочитать. Не раздражение, не усталость. Что-то другое.

— Закончите без меня, — говорит он. — Ключи оставите на ресепшене.

— Хорошо, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно.

Он кивает, делает шаг к выходу, но останавливается. Смотрит на ёлку, на мигающие огни, потом снова на меня.

— С наступающим, — говорит он, и в его голосе впервые за этот вечер я слышу что-то похожее на неловкость. Или это мне кажется?

— С наступающим, — отвечаю я, и мы оба знаем, что это ничего не значит.

Он уходит. Я слышу, как закрывается дверь отдела, потом шаги в коридоре, потом звук лифта. И наконец — тишина.

Я одна.

Смотрю на часы — одиннадцать пятнадцать. До полуночи сорок пять минут. До Нового года сорок пять минут. До того момента, когда где-то над океаном мои подруги поднимут бокалы и скажут тост за будущее, которого я с ними не разделю.

Я откладываю бумаги, встаю и подхожу к окну. Город внизу горит огнями — тысячи окон, тысячи квартир, в которых люди готовятся встретить новый год. Где-то там, возможно, тоже есть те, кто остался один. Кто работает. Кто ждёт. Кто не успел.

Я смотрю на своё отражение в стекле — бледное лицо, растрёпанные волосы, круги под глазами. Я выгляжу так, как чувствую себя: уставшей, опустошённой, выжатой. И в голове одна мысль, которую я никак не могу прогнать: всё могло быть иначе.

Я могла быть сейчас там. В самолёте. Рядом с подругами. Смеяться, обсуждать планы, смотреть в иллюминатор на звёзды. А вместо этого я здесь, в пустом офисе, с бумагами, которые никому не нужны до следующего года. С бумагами, которые кто-то мог проверить две недели назад.

Я возвращаюсь к столу, сажусь, беру в руки следующую папку. Открываю. Начинаю проверять.

Потому что это моя работа. Потому что кто-то должен это сделать. Потому что если не я, то кто?

И потому что у меня нет другого выбора.

В двенадцать часов, когда за окном начинают взлетать первые фейерверки, я ставлю подпись на последней странице. Смотрю на стопку готовых документов, на аккуратные стикеры с пометками, на свою подпись, которая выглядит чужой, незнакомой.

С Новым годом, Инга, — говорю я себе. — С Новым годом.

Телефон снова вибрирует. Сообщение от Маши: «Мы уже в воздухе! Всё отлично! Скоро будем на месте! С НОВЫМ ГОДОМ!!!»

Я смотрю на экран и улыбаюсь. Впервые за этот вечер — искренне.

«С Новым годом, — пишу я в ответ. — Отдыхайте там за меня».

Я убираю телефон, собираю папки, встаю. Оглядываю пустой офис, ёлку, которая всё ещё мигает огнями, свой стол, на котором завтра снова появятся новые бумаги. Всё это будет завтра. А сегодня — только я и тишина.

Я беру пальто, выключаю свет и выхожу в коридор.

За окнами взлетают фейерверки, и на мгновение мне кажется, что я слышу чей-то смех. Подруг. Или свой собственный. Я не знаю.

Я знаю только одно: этот Новый год я запомню надолго. Не потому, что он был весёлым. А потому, что он научил меня тому, что я не хотела знать: планы рушатся, надежды не сбываются, а люди, от которых этого не ждёшь, могут изменить твою жизнь одним решением.

Я спускаюсь вниз, выхожу на улицу. Снег идёт хлопьями, ложится на плечи, на волосы, на тротуар. Я поднимаю голову и смотрю на небо — там, где-то высоко, летят мои подруги. Туда, где солнце, тепло и новый год наступает раньше.

Я желаю им счастливого пути.

А себе — просто дожить до завтра.