Эпилог

Спустя полгода. Лето.

Я смотрела на чемодан и не могла заставить себя закрыть его.

Он стоял посреди спальни, раскрытый, как рана, и я снова и снова перебирала вещи, которые сложила туда час назад. Купальник — тот самый, синий, с цветочным принтом, который я купила для того отпуска. Я достала его, посмотрела, положила обратно. Достала снова. Пальцы дрожали, и я не могла остановиться.

— Инга? — голос Кирилла раздался из коридора, и я вздрогнула. — Ты готова?

Я оглянулась. Он стоял в дверях, держа в руках Мишин рюкзак и свою сумку. На нём была светлая футболка и шорты, волосы выгорели на солнце, и он выглядел таким... обычным. Таким домашним. Таким любимым.

— Почти, — я выдавила улыбку, но он всё понял.

Он поставил сумки, подошёл, сел на кровать рядом с раскрытым чемоданом. Посмотрел на меня, потом на вещи, которые я перекладывала с места на место.

— Ты не готова, — сказал он, и это был не вопрос.

— Готова, — я покачала головой, но голос дрогнул. — Просто... я не знаю. Это глупо.

— Что?

— Мы едем туда, куда они должны были лететь, — я посмотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я столько раз представляла, как мы будем там вместе. Как будем смеяться, купаться, загорать. А теперь... теперь я еду с тобой. С Мишей. И это правильно. Я знаю, что это правильно. Но...

— Но страшно, — закончил он за меня.

— Да, — я выдохнула. — Страшно. Как будто если я поеду, если увижу то море, которое они должны были увидеть, то... то это станет окончательным. Что я признаю, что их нет. Что они не вернутся.

Он обнял меня, прижал к себе, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя знакомый запах его парфюма, смешанный с запахом лета и солнца.

— Мы не поедем, если ты не готова, — сказал он тихо. — Можем остаться. Поехать в другое место. Или никуда не ехать. Как ты хочешь.

— Нет, — я покачала головой, отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Я хочу поехать. Я должна поехать. Они бы хотели, чтобы я увидела это море. Даже если не с ними.

— Тогда поехали, — он улыбнулся, поцеловал меня в лоб. — Я рядом. Что бы ни случилось.

Я закрыла чемодан, застегнула молнию. Встала, оглядела комнату, которая за полгода стала моей. Фотографии на стенах — мы втроём в парке, Миша с грамотой за первый спортивный успех, Кирилл, который смотрит на меня с той улыбкой, от которой у меня каждый раз замирает сердце. Моя жизнь. Наша жизнь.

— Папа, Инга, я готов! — Миша влетел в комнату, запыхавшийся, с красными щеками и счастливыми глазами. В руках он держал свой любимый конструктор — космический корабль, который собирал целый месяц.

— Миша, мы на море едем, а не в космос, — засмеялся Кирилл.

— А вдруг пригодится? — Миша посмотрел на меня серьёзными глазами. — Там же океан. Вдруг мы увидим инопланетян?

— Обязательно увидим, — я присела на корточки, поправила ему волосы. — Только обещай, что сначала поздороваешься, а потом уже будешь запускать ракету.

— Обещаю! — он кивнул и выбежал в коридор.

Я посмотрела на Кирилла, и мы улыбнулись друг другу. В этой улыбке было всё — и боль, которую мы научились носить, и радость, которую нашли друг в друге, и надежда, которая, как оказалось, умирает последней.

— Поехали, — сказала я.

Дорога до аэропорта заняла час. Миша смотрел в окно, считал машины, задавал вопросы, на которые невозможно было ответить. «Почему небо голубое?», «Почему самолёты летают, а люди нет?», «А если я очень сильно захочу, я смогу летать?». Я отвечала, смеялась, и впервые за долгое время мне казалось, что я еду не навстречу страху, а навстречу чему-то новому.

В аэропорту я остановилась у входа. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как ноги становятся ватными. Те же двери. Те же табло. Те же люди, которые спешат по своим делам, не зная, что для меня это место — не просто здание, а граница между жизнями.

— Инга? — Миша взял меня за руку, и я почувствовала его маленькие пальцы, сжимающие мои. — Ты чего?

— Ничего, — я улыбнулась, сжала его ладошку. — Просто вспомнила.

— Что?

— Своих подруг, — я не стала врать. — Они должны были лететь отсюда. В то же место, куда мы едем.

— Они не вернулись? — он посмотрел на меня, и в его серых глазах было столько понимания, что у меня защипало в глазах.

— Не вернулись, — я кивнула.

— Моя мама тоже не вернулась, — он сказал это просто, без боли, как говорят о чём-то, что уже принял. — Но папа говорит, что они всегда с нами. Просто мы их не видим.

— Папа прав, — я провела рукой по его волосам. — Они всегда с нами.

— Тогда пошли, — он потянул меня вперёд. — Они же хотят, чтобы мы увидели море.

Я посмотрела на Кирилла. Он стоял рядом, молчал, не торопил, не спрашивал. Просто был. И этого было достаточно.

— Пошли, — сказала я.

Самолёт взлетел в пять вечера. Я сидела у окна, смотрела, как город становится маленьким, как дома превращаются в точки, как реки — в ниточки, и думала о том, что они видели это же небо. Те же облака. То же солнце. Ту же бесконечность.

— Инга, смотри! — Миша прижался носом к иллюминатору. — Облака! Как вата!

— Как вата, — я улыбнулась, хотя на глазах выступили слёзы.

Кирилл взял меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои. Он ничего не говорил. Не надо было.

Мы летели семь часов. Миша уснул, уткнувшись в отца, и я смотрела на них — двух самых родных людей в моей жизни — и думала о том, что они тоже летели. Смотрели на эти же облака. Дышали этим же воздухом. И, может быть, где-то там, за горизонтом, они всё ещё летят.

Когда мы приземлились, было утро. Солнце только вставало, окрашивая небо в розовый и золотой, и воздух был таким тёплым, таким густым, что я почувствовала, как он наполняет мои лёгкие.

— Мы прилетели! — Миша подпрыгивал от нетерпения, пока мы ждали багаж. — Море! Я хочу в море!

— Сначала доедем до отеля, — улыбнулся Кирилл. — Потом переоденемся. И тогда — море.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я смотрела на них и чувствовала, как напряжение, которое держало меня все эти дни, начинает отпускать. Мы здесь. Мы приехали. Туда, куда они должны были прилететь.

Отель был маленьким, уютным, с белыми стенами и синими ставнями, с балконами, увитыми цветами, и с видом на океан. Наш номер был на третьем этаже, и когда я открыла дверь на балкон, у меня перехватило дыхание.

Океан. Бесконечный, синий, переливающийся на солнце, как живое существо. Он дышал, двигался, шептал что-то на своём языке, и мне казалось, что я слышу в этом шёпоте их голоса.

— Красиво, — сказал Кирилл, подходя сзади и обнимая меня.

— Очень, — я прислонилась к нему, чувствуя его тепло. — Они хотели увидеть это. Так хотели.

— Теперь ты увидишь. За них. За себя.

— Да, — я кивнула. — За них.

Мы переоделись и пошли на пляж. Миша бежал впереди, кричал что-то, размахивал руками, и его счастье было таким заразительным, что я невольно улыбалась. Песок был белым, горячим, и я разулась, чувствуя, как он обжигает ступни.

— Инга, смотри! — Миша уже был у воды, прыгал через волны, смеялся. — Вода тёплая! Как в ванной!

Я подошла к воде, остановилась на границе, где волны касались моих ног. Океан дышал, накатывал, отступал, и я стояла, смотрела на эту бесконечность, и думала о них. Маша любила море. Говорила, что в нём есть что-то такое, что заставляет чувствовать себя маленькой, но не одинокой. Женя мечтала увидеть закат над океаном, говорила, что это самое романтичное, что может быть. Лера просто хотела купаться, загорать, ничего не делать, и это было её счастье.

— Ты как? — Кирилл подошёл, встал рядом.

— Хорошо, — я улыбнулась, хотя на глазах выступили слёзы. — Странно. Будто я здесь уже была. Будто они здесь.

— Они здесь, — он взял меня за руку. — В этой воде. В этом воздухе. В этом солнце. Они здесь.

Я сделала шаг в воду. Она была тёплой, ласковой, и я пошла дальше, чувствуя, как волны обнимают меня, как они уносят что-то, что держало меня все эти месяцы.

Миша плескался рядом, смеялся, и я смотрела на него, на Кирилла, который стоял на берегу и улыбался, и чувствовала, как сердце наполняется чем-то светлым.

— Маша! — крикнула я в океан, и ветер унёс мой голос. — Женя! Лера! Я здесь! Я вижу ваше море! Оно прекрасно! Спасибо!

Я стояла в воде по пояс, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с солёными брызгами. Кирилл подошёл, обнял меня, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как его руки сжимают меня.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— Я знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Я тоже.

Мы вернулись в отель только к вечеру. Миша устал, но был счастлив — он строил замки из песка, собирал ракушки, спорил с отцом, кто быстрее доплывёт до буйка. Я сидела на песке, смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Вечером, когда Миша уснул, я вышла на балкон. Океан шумел внизу, луна отражалась в воде, и звёзды были такими яркими, какими я никогда не видела их в городе.

Я достала телефон, набрала номер Вари.

— Алло? — голос её был сонным, но она ответила после первого гудка. — Инга? Ты где?

— На море, — я улыбнулась, хотя знала, что она не видит. — Там, куда они должны были лететь.

— Боже, — она помолчала. — Как ты?

— Хорошо, — я посмотрела на звёзды. — Странно. Но хорошо. Я стояла в воде, кричала им. Думаешь, они слышали?

— Думаю, да, — Варя вздохнула. — Я часто говорю с Машей. По ночам. Иногда кажется, что она отвечает.

— Что говорит?

— Что живёт. Что всё хорошо. Что она любит.

Я закрыла глаза, представляя Машу. Её смех, её голос, её бесконечную веру в то, что всё будет хорошо.

— А ты как? — спросила я. — Как Кристина? Как Оля?

— Кристина в Питер уехала, — сказала Варя. — Говорит, что нужно сменить обстановку. Оля осталась здесь, но редко выходит. Работает много, почти не отдыхает. Я за ней слежу.

— А ты?

— А я... я живу, — она помолчала. — Как могу. Хожу в аэропорт, к родителям Маши. Они держатся. Мама начала вязать, говорит, что это успокаивает. Папа ходит на рыбалку, сидит на берегу часами. Они не сдаются.

— И мы не сдадимся, — я посмотрела на звёзды. — Варя, я хочу сказать тебе спасибо.

— За что?

— За то, что была рядом. За то, что не дала сойти с ума. За то, что ты есть.

— Ты бы сделала то же самое, — она вздохнула. — Мы справимся. Все вместе.

— Все вместе, — повторила я.

Мы поговорили ещё немного, потом я набрала Кристину. Она была в Питере, гуляла по набережной, и я слышала в трубке шум Невы.

— Как там? — спросила она.

— Прекрасно, — я улыбнулась. — Море, солнце, пальмы. Женька была бы счастлива.

— Женька была бы счастлива везде, где есть море, — Кристина засмеялась, и в этом смехе было что-то такое, что заставило меня улыбнуться. — Ты знаешь, я часто думаю о том вечере. О кафе. О том, как мы выбирали тур. Если бы я знала...

— Если бы ты знала, ты бы ничего не изменила, — перебила я. — Мы не можем знать. Мы можем только жить.

— Ты права, — она помолчала. — Я пытаюсь. Жить. Не застревать. Иногда получается.

— Получится, — я посмотрела на океан. — У тебя получится.

— А у тебя? — спросила она.

— У меня уже получилось, — я улыбнулась. — Я здесь. С ним. С Мишей. Я счастлива. И мне не стыдно.

— И не должно быть стыдно, — голос Кристины стал твёрже. — Они бы хотели, чтобы ты была счастлива. Мы все хотим.

— Я знаю.

Мы попрощались, и я набрала Олю. Она ответила не сразу, и я уже испугалась, но потом в трубке послышался её голос — уставший, но спокойный.

— Инга? Ты на море?

— Да, — я удивилась, что она знает. — Варя сказала?

— Кристина. Мы перезваниваемся каждый день. Держимся вместе.

— Это хорошо, — я почувствовала, как тепло разливается по телу. — Что вместе.

— А как иначе? — она вздохнула. — Мы — это всё, что у нас есть. Мы должны держаться.

— Должны, — я кивнула. — Оля, ты как?

— Нормально, — она помолчала. — Работаю много. Если работаю, не думаю. А если не думаю, не плачу.

— Не надо так, — я сжала телефон. — Не надо прятаться от боли.

— А как иначе? — голос её дрогнул. — Я не умею, как ты. Не умею жить с болью. Она меня сжирает.

— Ты научишься, — я сказала это твёрдо, потому что верила. — Мы все научимся. Не сразу, но научимся.

— Ты правда веришь? — спросила она.

— Верю, — я посмотрела на звёзды. — Они бы не хотели, чтобы мы сдались. Они бы хотели, чтобы мы жили.

— Я попробую, — Оля вздохнула. — Обещаю.

— Я рядом, — сказала я. — Мы все рядом.

Мы попрощались, и я убрала телефон. Океан шумел внизу, и мне казалось, что я слышу в этом шуме не только волны, но и их голоса. Тихие, далёкие, но живые.

— Поговорила? — Кирилл вышел на балкон, протянул мне чашку чая.

— Да, — я взяла чашку, чувствуя, как тепло переходит в пальцы. — Они держатся. Кристина в Питере, Оля много работает, Варя ходит в аэропорт к родителям Маши.

— А ты? — он сел рядом.

— А я здесь, — я улыбнулась. — С тобой. С Мишей. Я счастлива.

— Я тоже, — он обнял меня, и мы сидели так, смотрели на звёзды, и мне казалось, что они смотрят на нас.

— Кирилл, — я повернулась к нему. — Спасибо. За то, что привёз меня сюда. За то, что не боялся. За то, что ты есть.

— Не за что, — он поцеловал меня в лоб. — Я люблю тебя.

— И я тебя.

Мы сидели на балконе, слушали океан, смотрели на звёзды, и я думала о том, что жизнь продолжается. Что она всегда продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. Даже когда боль не проходит.

Позже, когда Кирилл уснул, я вышла на балкон одна. Достала телефон, открыла заметки. Нашла письмо, которое написала в тот день, когда ездила в аэропорт. Перечитала. Потом закрыла, открыла новую заметку.

«Дорогие мои девочки.

Я здесь. На том море, куда вы должны были лететь. Оно такое, как вы говорили. Синее, бесконечное, живое. Я стояла в воде, кричала ваши имена. Думаете, вы слышали?

Я знаю, вы бы хотели, чтобы я была здесь. Чтобы я увидела это море. Чтобы я была счастлива. Я счастлива. Несмотря на всё. Несмотря на то, что вас нет рядом. Несмотря на боль. Я счастлива.

Кирилл рядом. Миша рядом. Они — моя семья. Моя новая жизнь, которую вы подарили мне, оставив здесь. Я знаю, это звучит странно. Но я не виню себя. Не виню его. Не виню никого. Просто... так сложилось. Вы полетели к солнцу. Я осталась в снегу. Но теперь здесь лето, и я вижу то же солнце, которое должны были видеть вы.

Я не знаю, что случилось с самолётом. Не знаю, где вы. Может быть, вы на дне океана. Может быть, вы где-то ещё. Может быть, вы живёте новой жизнью, в другом мире, где нет боли и страха. Я не знаю. Но я знаю одно: вы бы не хотели, чтобы я перестала чувствовать. Чтобы я перестала жить. Чтобы я перестала любить.

Я чувствую. Я люблю. Я живу.

Я буду ждать вас. Всегда. Не потому, что надеюсь, что вы вернётесь. Потому что вы — часть меня. Часть моей души. Часть моего сердца. Вы со мной. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе. Я ношу вас в себе. И это не боль. Это... это любовь.

Я люблю вас. Всегда. Ваша Инга».

Я сохранила заметку, убрала телефон. Посмотрела на звёзды, на луну, на океан, который дышал внизу. И мне казалось, что они смотрят на меня. Улыбаются. Говорят: «Живи. Будь счастлива. Мы любим тебя».

Я улыбнулась в темноту. Встала, прошла в комнату. Кирилл спал, Миша обнимал плюшевого зайца, и я смотрела на них, и сердце наполнялось чем-то таким огромным, таким светлым, что не хватало слов.

Я легла рядом, закрыла глаза. И провалилась в сон без сновидений.

Утром меня разбудил Миша.

— Инга, вставай! Солнце уже высоко! Море ждёт!

Я открыла глаза, увидела его счастливое лицо, его серые глаза, такие похожие на отцовские, и улыбнулась.

— Идём, — я встала, потянулась. — Море ждёт.

Мы спустились на пляж, когда солнце только начинало припекать. Миша побежал к воде, Кирилл пошёл за ним, а я осталась на песке, расстелила полотенце, села.

Я смотрела на океан, на волны, которые накатывали и отступали, на небо, которое было таким синим, что казалось, будто это не небо, а ещё один океан, перевёрнутый.

— Инга! — Миша махал мне рукой из воды. — Иди к нам! Вода тёплая!

Я встала, пошла к воде. Волны обнимали мои ноги, и я шла дальше, чувствуя, как океан принимает меня.

Кирилл стоял по пояс, держал Мишу на руках, и они смеялись, брызгались, и этот смех был таким чистым, таким настоящим, что я невольно улыбнулась.

— Иди сюда! — он протянул руку, и я подошла.

Он обнял меня одной рукой, продолжая держать Мишу, и мы стояли так, втроём, в тёплой воде, под ярким солнцем, и я чувствовала, как счастье наполняет меня.

— Я люблю вас, — сказала я, и ветер унёс мои слова.

— Мы тоже, — ответил Кирилл.

— И я! — закричал Миша, и мы засмеялись.

Потом Миша побежал строить замок из песка, а мы остались в воде. Кирилл обнял меня, и мы стояли, смотрели на горизонт, где небо встречалось с океаном.

— Ты как? — спросил он.

— Хорошо, — я улыбнулась. — Правда. Я здесь. С тобой. Я счастлива.

— Я тоже, — он поцеловал меня, и этот поцелуй был нежным, тёплым, как это утро.

Мы вышли на берег, сели на полотенце. Миша уже построил огромный замок, украсил его ракушками и теперь гордо обозревал результаты своего труда.

— Инга, смотри! Это наш дом! Здесь живёшь ты, здесь папа, здесь я. А здесь... — он замялся.

— А здесь? — я подошла, присела рядом.

— Здесь живут твои подруги, — он посмотрел на меня серьёзными глазами. — Они же тоже хотят жить у моря, правда?

Я посмотрела на замок, на ракушки, которые украшали его стены, на башенки, которые Миша выстроил с такой любовью, и слёзы навернулись на глаза.

— Правда, — я обняла его. — Они очень хотят.

— Тогда пусть живут, — он кивнул, довольный. — Места хватит.

Я сидела на песке, смотрела, как Миша достраивает замок, как Кирилл помогает ему, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Они были здесь. Рядом. С ними.

Я достала из кармана шорт маленький значок-самолётик, который купила в аэропорту перед вылетом. Маленький, серебристый, с крыльями, которые блестели на солнце. Я сжала его в руке, чувствуя, как металл нагревается от моей ладони.

— Что это? — спросил Миша, заметив.

— Память, — я улыбнулась. — О тех, кто остался в небе.

Он посмотрел на значок, потом на меня, и в его глазах было столько понимания, что у меня защипало в глазах.

— Они вернутся? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я буду ждать. Всегда.

— Я тоже буду ждать, — он кивнул. — Мою маму. Твоих подруг. Всех, кто улетел.

— Спасибо, — я обняла его, чувствуя, как его маленькие руки обхватывают меня.

— Инга, — он отстранился, посмотрел на меня. — А ты теперь наша? Навсегда?

Я посмотрела на Кирилла. Он стоял рядом, улыбался, и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Навсегда, — сказала я. — Если вы меня возьмёте.

— Возьмём! — Миша подпрыгнул от радости. — Папа, мы возьмём?

— Возьмём, — Кирилл обнял нас обоих, прижал к себе. — Навсегда.

Мы стояли на пляже, обнявшись, и я смотрела на океан, на солнце, на небо, и мне казалось, что они смотрят на нас. Маша, Женя, Лера. Они улыбались, махали руками, говорили: «Живи. Будь счастлива. Мы любим тебя».

Я сжала в руке значок-самолётик, чувствуя, как он нагревается от моего тепла.

— Я буду жить, — прошептала я. — Я буду любить. Я буду ждать. Всегда.

Кирилл поцеловал меня в макушку, Миша обнял нас обоих, и мы стояли так, глядя на океан, который простирался до горизонта, бесконечный, синий, живой.

Самолёт не нашли. Я не знаю, что случилось. Но я знаю, что они бы не хотели, чтобы я перестала чувствовать. Я чувствую. Я люблю. Я живу.

Я обернулась на смех Кирилла и Миши, которые бежали к воде, и улыбнулась. В руке я сжимала маленький значок-самолётик — память о тех, кто остался в небе.

Они летели к солнцу, а я осталась в снегу, но, может быть, у каждого из нас своя дорога, и когда-нибудь они мне расскажут, как там было. Я буду ждать. И я буду жить.

***

Спустя год после аварии. Канун Нового года.

Мы сидели в той же квартире, где когда‑то пили чай и ждали новостей, которых так и не дождались. Только теперь здесь было светло, пахло мандаринами и хвоей, а на столе стояли бокалы с шампанским и тарелка с оливье, который мы научились готовить так, как любила Маша — с курицей, а не с колбасой.

— За нас, — сказала Варя, поднимая бокал. — За то, что мы здесь.

— За тех, кто с нами, — добавила Кристина.

— За тех, кто остался в небе, — тихо произнесла Оля.

Мы чокнулись, и шампанское пузырьками побежало по горлу, согревая изнутри.

Было уже за полночь, когда мы, уставшие и счастливые, разбрелись по комнатам. Варя и Кристина устроились на диване, Оля — в кресле, а я вытянулась на ковре у ёлки, глядя, как мигают огоньки на ветках. Миша давно спал в спальне, Кирилл остался дома — сказал, что нам нужно побыть вместе, только девчонкам.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня тёплой волной.

А потом был звук.

Громкий, резкий, будто стекло треснуло от невидимого удара. Я подскочила, сердце заколотилось где‑то в горле. Рядом заворочались Варя и Кристина, Оля села в кресле, протирая глаза.

— Что это было? — прошептала она.

— Не знаю, — я уже вставала, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Похоже на… из коридора.

Мы выбежали в коридор почти одновременно. Там было темно, только уличный фонарь бросал сквозь окно бледный прямоугольник света. И в этом свете я увидела зеркало.

Оно висело здесь всегда, старинное, в тяжёлой раме, с лёгкой рябью старого серебра. Но сейчас в нём не было нашего отражения. В нём были они.

Маша, Женя, Лера.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на нас. Лица их были бледными, словно сквозь туман, но я узнала бы их из тысячи. Машин хвостик, Женины рыжие локоны, Лерина улыбка, которая всегда делала всё светлее.

— Девочки… — выдохнула Варя, и голос её сорвался.

— Тише, — сказала Маша, и голос её звучал глухо, будто издалека, но я слышала каждое слово. — У нас мало времени.

— Мы живы, — быстро заговорила Женя, глядя на нас с той самой своей серьёзностью, с которой когда‑то убеждала нас верить в чудеса. — Мы попали… в другое место. В другой мир. Не спрашивайте, как, мы сами не поняли.

— Там хорошо, — добавила Лера, и я увидела, как её глаза блестят — слёзами или счастьем, я не разобрала. — Мы нашли своё счастье. Каждая. Правда.

— Мы не могли дать знать, — Маша говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что изображение вот‑вот исчезнет. — Не могли вернуться. Но мы хотели, чтобы вы знали.

— И чтобы вы не винили себя, — Женя покачала головой. — Никогда. Вы не виноваты.

— Простите нас, — вдруг сказала Лера, и голос её дрогнул. — Что не попрощались. Что оставили вас. Что вы столько плакали.

— Мы вас любим, — это уже все три, вместе, и их голоса слились в один, тихий, далёкий, но такой родной. — Всегда. Живите. Будьте счастливы.

Изображение начало меркнуть, краски поблекли, очертания поплыли.

— Нет, подождите! — крикнула я, протягивая руку к зеркалу. — Мы столько…

Но зеркало уже стало обычным. В нём отражались только мы — четыре растерянные женщины в пижамах, с мокрыми щеками и распахнутыми глазами.

Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы на кухне. Потом Варя медленно опустилась на пол, прислонилась к стене.

— Это было?.. — начала Кристина и не закончила.

— Было, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Мы все это видели. Слышали.

— Они живы, — прошептала Оля. — Они там. У них всё хорошо.

— И они счастливы, — добавила Варя, и слёзы текли по её лицу, но она улыбалась. — Они нашли своё счастье.

Мы стояли в коридоре, глядя на зеркало, которое уже ничем не отличалось от обычного. А потом я рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё, что копилось год. И Варя засмеялась, и Кристина, и Оля.

Мы обнялись, четыре оставшиеся, и смеялись, и плакали, и не могли остановиться.

— Они живы, — повторяла я, уткнувшись Варе в плечо. — Живы и счастливы.

— И мы теперь знаем, — Кристина вытерла слёзы. — Нам не нужно больше ждать. Мы можем просто… жить.

— Жить, — кивнула Оля. — Как они и хотели.

Мы вернулись в комнату, зажгли свечи, открыли новую бутылку шампанского. За окном уже светало, и снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым одеялом. Я смотрела на ёлку, на огоньки, на лица подруг, которые больше не были печальными, и чувствовала, как внутри разливается тихая, глубокая радость.

Они живы. Они счастливы. И мы будем жить. За них. За себя. За всех, кто нас любит.

Я взяла телефон, открыла заметки. Нашла то давнее письмо, которое написала в день, когда приносила цветы в аэропорт. Прочитала его, улыбнулась и добавила в конце:

«Я знаю теперь. Вы живы. Вы счастливы. И мы отпускаем вас. Не потому, что перестали любить. А потому, что любим так сильно, что хотим, чтобы вы были там, где вам хорошо. А мы будем здесь. И будем жить. Всегда ваши».

Я сохранила заметку, убрала телефон. За окном всё шёл снег, и мне казалось, что в каждой снежинке — их смех, их голоса, их любовь.

— Инга, иди к нам! — позвала Варя. — Шампанское выдыхается!

Я улыбнулась, подошла к столу. Мы чокнулись, и шампанское снова побежало пузырьками, согревая изнутри.

— За них, — сказала я.

— За них, — ответили подруги.

Мы пили, смеялись, говорили о пустяках и о важном, и я знала, что этот новый год мы запомним навсегда. Не потому, что он был страшным или грустным. А потому, что он подарил нам чудо. Настоящее, пусть и необъяснимое. Чудо, которое позволило отпустить и жить дальше.

Утром, когда гости разошлись, я вышла на балкон. Город спал, укрытый снегом, и небо было чистым, звёздным. Я посмотрела на звёзды и прошептала:

— Спасибо. За всё. Я люблю вас.

И мне показалось, что одна звезда мигнула ярче. Или это просто ветер качнул ветку за окном? Я не знаю. Но я улыбнулась и пошла в комнату, где спали Миша и Кирилл.

Впереди была жизнь. Наша жизнь. И она только начиналась.