Глава 18

Офис опустел к восьми вечера. Я сидела за своим столом, смотрела на монитор, где горели непрочитанные письма, но не видела их. Мысли были далеко — в том декабрьском вечере, когда я впервые осталась здесь одна. Когда ненавидела его. Когда не знала, что жизнь готовит мне.

— Ты ещё работаешь? — голос Кирилла раздался из динамика внутренней связи, и я вздрогнула.

— Нет, — ответила я, понимая, что он видит меня через стеклянную перегородку. — Просто сижу.

— Иди сюда.

Я встала, прошла к его кабинету. Он сидел за столом, но не работал — просто смотрел в окно на город, который зажигал огни. Я села на стул напротив, и мы некоторое время молчали. Тишина была не тяжёлой, а какой-то другой — спокойной, почти домашней.

— Помнишь, как мы здесь встретили новый год? — спросил он, не оборачиваясь.

— Помню, — я провела пальцем по столу, вспоминая те бумаги, которые разбирала в новогоднюю ночь. — Ты пришёл, сказал, чтобы я оставила ключи на ресепшене. Пожелал с наступающим.

— А ты посмотрела на меня так, будто я был последним человеком, которого ты хотела видеть.

— Так и было, — я улыбнулась. — Я тебя ненавидела. Думала, что ты — монстр, который украл у меня отпуск.

— А я думал, что схожу с ума, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще. — Сидел в этом кабинете, смотрел, как ты работаешь, и не мог отвести взгляд. Знал, что ты злишься. Знал, что ненавидишь. Но не мог отпустить.

— И не отпустил, — я встала, подошла к окну. Город внизу горел огнями, и я вспомнила, как стояла здесь в новогоднюю ночь, смотрела на фейерверки и думала, что жизнь кончилась. Что хуже уже не будет.

— Я не жалею, — он подошёл и встал рядом, тоже глядя на город. — Несмотря ни на что. Несмотря на боль, на вину, на всё. Я не жалею, что заставил тебя остаться.

Я посмотрела на него. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня, но глаза были живыми, тёплыми.

— Если бы ты не осталась, — продолжал он, — мы бы никогда не были здесь. Вместе. Я бы не узнал, каково это — просыпаться рядом с тобой. Слышать твой смех. Видеть, как ты печёшь блины с Мишей. Я бы не узнал, что такое счастье.

— Но они... — я не договорила, но он понял.

— Я знаю, — он взял меня за руку. — Я знаю, что ты потеряла. Я знаю, что боль не пройдёт никогда. Но я не жалею. Потому что если бы всё сложилось иначе, меня бы не было рядом с тобой.

Я молчала. В ушах звучали его слова, и я думала о том, что он прав. Если бы я полетела тем рейсом, меня бы не было здесь. С ним. С Мишей. В этой жизни, которая стала моей.

— Я тоже не жалею, — сказала я, и эти слова упали в тишину, как камень в воду. — Странно, да? Я потеряла их. Самых близких людей. Я должна была быть с ними. Должна была лететь. Но я здесь. Я жива. И я не жалею.

— Как ты можешь? — он посмотрел на меня, и в его глазах было удивление.

— Потому что они бы не хотели, чтобы я жалела, — я повернулась к окну, смотря на огни, которые мерцали внизу. — Они бы хотели, чтобы я жила. Смеялась. Любила. Они бы не хотели, чтобы я застряла в том дне, в том аэропорту, в той боли.

— Ты уверена?

— Уверена, — я кивнула. — Маша всегда говорила: «Если со мной что-то случится, не смей плакать. Живи». Женя верила, что жизнь даётся для счастья. Лера... Лера просто любила. Всех. Всегда. Они бы не хотели, чтобы я мучилась.

Мы стояли у окна, держась за руки, и смотрели на город. Весна уже вступила в свои права, но снег всё ещё лежал на крышах, сверкал в свете фонарей, и мне казалось, что я вижу его впервые. Не серый, унылый, как в том декабре, а белый, чистый, почти волшебный.

— Знаешь, — сказала я, — я долго не могла понять, как можно чувствовать боль и радость одновременно. Казалось, что это невозможно. Что если ты счастлив, значит, предаёшь их. А если ты страдаешь, значит, помнишь.

— А теперь? — он повернулся ко мне.

— А теперь я знаю, что можно, — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы, но это были другие слёзы. Не те, что душили меня все эти месяцы. А те, что приносят облегчение. — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю нашу жизнь. И я помню их. Каждый день. Каждую минуту. Они со мной. Всегда. И это не предательство. Это... это просто жизнь.

Он обнял меня, и я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как его руки сжимают меня, как его сердце бьётся в такт моему.

— Я так боялась, — прошептала я. — Боялась, что если позволю себе быть счастливой, то забуду их. Что они исчезнут. Что останутся только в фотографиях.

— И что теперь?

— Теперь я знаю, что не забуду, — я подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Они всегда со мной. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе. Я ношу их в себе. И это не мешает мне любить тебя. Не мешает быть счастливой.

— Ты удивительная, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Самая сильная женщина, которую я знаю.

— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто научилась жить с болью. Не прогонять её, не прятать, а принимать. Она часть меня. Как они.

Мы вернулись к столу, и я села на стул напротив. Кирилл налил нам чай, и мы пили его, глядя друг на друга, и тишина была такой родной, такой правильной.

— Помнишь корпоратив? — спросила я, и он улыбнулся.

— Помню, — он отставил чашку. — Ты пришла в синем платье. Сначала стояла у окна, пила воду, смотрела на всех чужими глазами. Я боялся подойти.

— А потом подошёл, — я улыбнулась. — Сказал, что синий — мой цвет. Сделал комплимент. Я растерялась.

— Ты была красивая, — он взял меня за руку. — Самая красивая женщина в зале.

— А потом мы танцевали, — я чувствовала, как тепло разливается по телу. — Ты держал меня за талию, и я впервые почувствовала, что ты — не начальник. Не Змей Горыныч. А просто мужчина.

— А потом мы вышли на балкон, — он сжал мою руку. — И я сказал, что если бы ты полетела, я бы искал тебя. И не смог бы работать.

— Я тогда не поняла, — я покачала головой. — Думала, что ты говоришь о работе. О том, что я хороший сотрудник.

— А потом поняла?

— Потом, — я улыбнулась. — Когда ты сказал, что не хочешь оставаться один. Что я стала для тебя кем-то важным.

— Ты стала для меня всем, — он поднёс мою руку к губам, поцеловал. — С того самого вечера. С того самого корпоратива. Я понял, что не могу без тебя.

— А я поняла, что не могу без тебя, когда ты приехал за мной в аэропорт, — я посмотрела на него, и в глазах снова защипало. — Когда родители Маши кричали на представителей авиакомпании, когда Варя плакала, когда всё рушилось. А ты приехал. Просто взял меня за руку и увёз домой. Не спрашивал, не утешал. Просто был рядом.

— Я не знал, что делать, — он покачал головой. — Я никогда не терял близких. Не знал, как помочь. Знал только, что не могу оставить тебя одну.

— Ты помог, — я сжала его руку. — Просто тем, что был рядом.

Мы замолчали. За окном темнело, город зажигал огни, и я смотрела на них и думала о том, как много изменилось за эти месяцы. Я пришла сюда в новогоднюю ночь, злая, обиженная, потерянная. А теперь сижу здесь, с ним, и чувствую, как мир возвращается на свои места.

— Знаешь, — сказала я, нарушая тишину, — я долго думала, почему всё случилось именно так. Почему я осталась, а они полетели. Почему самолёт пропал. Почему мы встретились. Искала смысл, причину, объяснение.

— И нашла?

— Нет, — я покачала головой. — Я поняла, что смысла нет. Есть только жизнь. Она не спрашивает, готовы мы или нет. Она просто случается. А мы можем только выбирать — жить или существовать. Страдать или принимать. Ненавидеть или прощать.

— И ты выбрала?

— Я выбрала жить, — я улыбнулась. — Прощать. Принимать. Любить.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И я благодарен судьбе за то, что ты здесь. Что ты со мной.

— Я тоже, — я встала, подошла к окну. Снег пошёл снова — крупные, пушистые хлопья, которые падали на город, укрывая его белым одеялом. Я смотрела на них, и мне казалось, что я вижу этот снег впервые. Не серый, унылый, как тогда, а чистый, светлый, почти волшебный.

— О чём ты думаешь? — спросил Кирилл, подходя сзади и обнимая меня за плечи.

— О них, — я прислонилась к нему, чувствуя его тепло. — О Маше, о Жене, о Лере. Они так хотели на море. К солнцу, к теплу. А я осталась здесь, в снегу.

— Ты жалеешь?

— Нет, — я покачала головой. — Я не жалею. У каждого своя дорога. Они полетели к солнцу. Я осталась в снегу. Но, может быть, это не конец. Может быть, когда-нибудь мы встретимся. И они расскажут мне, как там было.

— Ты веришь в это? — он поцеловал меня в макушку.

— Верю, — я закрыла глаза, представляя их лица. — Я буду ждать. Всегда. Но я не перестану жить. Я буду жить за них. За себя. За нас.

Мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели на снег, который падал на город, укрывая его белым одеялом. Где-то там, за горизонтом, может быть, тоже шёл снег. Или светило солнце. Я не знала. Но знала одно: они со мной. Всегда. В каждом моём шаге, в каждой улыбке, в каждом вдохе.

— Пойдём домой, — сказал Кирилл, и я кивнула.

Мы собрали вещи, выключили свет, вышли из кабинета. Я оглянулась на пустой офис, на ёлку, которая всё ещё стояла в углу, на своё рабочее место, и улыбнулась. Здесь началась моя новая жизнь. Здесь, в этом здании, где я ненавидела человека, который стал моим спасением.

— Что? — спросил Кирилл, заметив мою улыбку.

— Ничего, — я взяла его за руку. — Просто думаю, как странно всё складывается. Кто бы мог подумать, что я буду благодарна тебе за ту новогоднюю ночь.

— А ты благодарна?

— Благодарна, — я посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — За то, что ты был. За то, что ты есть. За то, что не отпустил.

Он поцеловал меня, и этот поцелуй был не таким, как раньше. Не страстным, не отчаянным. Спокойным, тёплым, обещающим.

Мы вышли на улицу. Снег всё падал, крупный, пушистый, и я подставила лицо, чувствуя, как холодные хлопья касаются кожи. Город спал, укрытый белым одеялом, и мне казалось, что я слышу его дыхание.

— Поехали домой, — сказал Кирилл, открывая дверь машины.

Я села на пассажирское сиденье, и он завёл мотор. Мы ехали по заснеженным улицам, и я смотрела на огни, которые проплывали за окном. Они больше не казались чужими. В них было что-то тёплое, родное.

Дома нас ждал Миша. Он сидел на подоконнике, смотрел в окно, и, увидев нашу машину, побежал открывать дверь.

— Вы приехали! — он повис на отце, потом обнял меня. — Я уже соскучился!

— Мы тоже, — я обняла его, чувствуя, как тепло разливается по телу.

Мы пили чай на кухне, Миша рассказывал, что сегодня делал, показывал новую ракету, которую собрал из конструктора, и я смотрела на него, на его серые глаза, такие похожие на отцовские, и чувствовала, как сердце наполняется любовью.

Позже, когда Миша уснул, мы сидели на кухне, пили чай, смотрели на звёзды.

— Инга, — Кирилл взял меня за руку. — Я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни случилось, я буду рядом. Всегда.

— Я знаю, — я сжала его руку. — И я буду рядом.

Мы сидели так, держась за руки, и смотрели на звёзды. Где-то там, за горизонтом, может быть, тоже смотрели на них. Думали о нас. Ждали.

— О чём ты думаешь? — спросил он.

— О будущем, — я улыбнулась. — Впервые за долгое время я позволяю себе думать о будущем. Строить планы.

— И какие планы?

— Не знаю ещё, — я покачала головой. — Но мне нравится это чувство. Когда знаешь, что завтра будет новый день. И послезавтра. И через год. И что я буду встречать их с тобой. С Мишей. С теми, кого люблю.

— Это называется надежда, — он поцеловал меня в лоб.

— Да, — я кивнула. — Надежда. Я думала, что потеряла её. Но она вернулась.

Мы замолчали. Снег всё падал за окном, укрывая город белым одеялом, и я смотрела на него и думала о том, что жизнь продолжается. Что она всегда продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. Даже когда боль не проходит.

— Знаешь, — сказала я, нарушая тишину, — я думаю о них. О Маше, о Жене, о Лере. Они летели к солнцу. Хотели тепла, света, нового года, который наступает раньше. А я осталась здесь, в снегу.

— Ты жалеешь? — спросил он, и я покачала головой.

— Нет, — я улыбнулась. — У каждого из нас своя дорога. Они полетели к солнцу. Я осталась в снегу. Но, может быть, это не конец. Может быть, когда-нибудь они мне расскажут, как там было.

— Ты веришь в это? — он взял меня за руку.

— Верю, — я сжала его пальцы. — Я буду ждать. Всегда. Но я не перестану жить. Я буду жить. За них. За себя. За нас.

Они летели к солнцу, а я осталась в снегу, но, может быть, у каждого из нас своя дорога, и когда-нибудь они мне расскажут, как там было. Я буду ждать. И я буду жить.