Глава 17

Субботнее утро началось с того, что Миша прыгнул на кровать.

Я ещё спала, когда маленькое тело с разбегу влетело в постель, и чей-то звонкий голос закричал прямо над ухом: «Инга, вставай! Солнце уже высоко!»

Я открыла глаза, щурясь от света, который пробивался сквозь незашторенные окна. Миша сидел на мне верхом, его тёмные волосы торчали во все стороны, а серые глаза сияли таким счастьем, что невозможно было сердиться.

— Миша, — простонал Кирилл с другой стороны кровати, натягивая одеяло на голову. — Мы же договаривались: суббота — день тишины.

— Нет, папа, — Миша спрыгнул с кровати и потянул меня за руку. — Суббота — день блинов! Инга обещала научить меня печь блины!

Я рассмеялась, чувствуя, как сон окончательно отступает. Два месяца назад я не могла представить, что буду смеяться по утрам. Два месяца назад каждое утро начиналось с того, что я проверяла телефон, надеясь увидеть сообщения, которые никогда не приходили. Теперь я просыпалась здесь, в этой квартире, где пахло кофе и детским шампунем, и чувствовала, как жизнь возвращается в меня.

— Блины так блины, — я села, поправила волосы. — Но сначала дай мне умыться и одеться.

— Хорошо, — Миша кивнул и выбежал из комнаты, крикнув на ходу: — Я пока стол накрою!

Я посмотрела на Кирилла, который выбрался из-под одеяла. Он улыбался, и в его улыбке было что-то такое, от чего моё сердце каждый раз замирало.

— Ты создала монстра, — сказал он, кивая в сторону двери. — Он теперь каждую субботу будет требовать блины.

— Пусть требует, — я наклонилась и поцеловала его. — Я люблю печь блины.

— Я люблю тебя, — он обнял меня, прижал к себе. — Всё.

— Я тоже, — я уткнулась ему в плечо, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Тоже всё.

Мы спустились на кухню через десять минут. Миша уже успел достать миску, муку, яйца и молоко. Всё это было разложено на столе с такой серьёзностью, что я невольно улыбнулась.

— Я готов, — объявил он, встав на табуретку. — Можно начинать.

— Можно, — я подошла к плите, включила огонь. — Смотри внимательно. Сначала нужно смешать муку, яйца и молоко. Потом добавить соль, сахар и немного масла.

Миша смотрел на мои руки с таким сосредоточенным вниманием, будто от этого зависела судьба мира. Он задавал вопросы, сыпал муку, разбивал яйца (одно яйцо всё-таки упало на пол, и пришлось звать Кирилла с тряпкой), и мы смеялись над его испачканными руками и носом в муке.

— А почему блины получаются дырявые? — спросил он, когда первый блин, как водится, вышел комом.

— Потому что первый блин всегда комом, — я перевернула его и выбросила в мусорку. — Это закон. Следующий будет лучше.

— А почему закон? — не унимался Миша. — Кто его придумал?

— Не знаю, — я засмеялась. — Наверное, кто-то, кто тоже учился печь блины.

Кирилл сидел за столом, пил кофе и смотрел на нас. Я чувствовала его взгляд на своей спине, и это было странное, тёплое чувство — быть частью этой картины. Утренней, домашней, обычной. Без драмы, без боли, без ожидания.

Конечно, боль никуда не делась. Она жила где-то глубоко, в том месте, где я хранила их фотографии, их голоса, их смех. Но она перестала быть моим единственным спутником. Рядом появилось что-то ещё. Жизнь.

После завтрака мы пошли гулять в парк. Весна вступила в свои права — снег почти растаял, на деревьях набухали почки, и воздух был наполнен тем особенным запахом, который бывает только в марте, когда земля просыпается после долгой зимы.

Миша бежал впереди, кричал, что хочет запускать кораблики в лужах. Кирилл взял меня за руку, и мы шли медленно, наблюдая за сыном.

— Он тебя обожает, — сказал Кирилл, и в голосе его было столько тепла, что у меня защипало в глазах.

— А я его, — я сжала его руку. — Он удивительный. Смелый, умный, верит в чудеса.

— Как ты, — он остановился, повернулся ко мне. — Инга, я хочу, чтобы ты знала. То, что ты для нас делаешь... для меня, для Миши... это больше, чем я могу выразить словами.

— Не надо ничего выражать, — я покачала головой. — Я просто... я здесь. Я с вами.

— Знаю, — он поцеловал меня в лоб, и этот жест был таким родным, что я почувствовала, как сердце замирает. — И я благодарен.

Миша догнал нас, запыхавшийся, с красными щеками и счастливыми глазами.

— Инга, пойдём запускать кораблики! Ты обещала!

— Иду, — я отпустила руку Кирилла и побежала за Мишей, чувствуя себя почти ребёнком.

Мы запускали кораблики в ручье, который образовался от талого снега. Миша придумывал им имена, спорил, какой быстрее доплывёт до конца, и я спорила с ним, смеялась, и мне казалось, что это лето, а не начало марта.

Потом мы ели мороженое, хотя было холодно, и Миша сказал, что это самое вкусное мороженое в его жизни. Потом Кирилл посадил его на плечи, и мы шли по аллее, и я смотрела на них и думала о том, что это и есть счастье. Не то, которое я себе представляла раньше — яркое, громкое, с шампанским и фейерверками. А тихое, домашнее, когда ты просто идёшь по парку с любимыми людьми и знаешь, что это не кончится, что это всегда будет с тобой.

В понедельник я пришла на работу, и меня уже никто не провожал удивлёнными взглядами. Сплетни утихли сами собой — когда перестаёшь реагировать, они теряют силу. Света здоровалась первой, Оксана приносила кофе, Антон шутил, что я теперь «начальственная невеста», и это было так легко, по-доброму, что я даже не обижалась.

— Инга, — Кирилл вызвал меня в кабинет после обеда. — Зайди, пожалуйста.

Я вошла, села на привычное место. Он сидел за столом, но не работал — смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Ты хотел меня видеть? — спросила я, стараясь говорить спокойно.

— Да, — он встал, подошёл к шкафу, достал какую-то папку. — Я искал старые документы, наткнулся на это. И подумал... ты должна знать.

Он протянул мне папку, и я открыла её. Внутри лежала фотография. Моя фотография. Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Это было сделано на каком-то корпоративе год назад — я стояла у окна, улыбалась, волосы развевались, и я была такой... живой. Счастливой. Я даже не помнила, кто сделал этот снимок.

— Откуда это? — спросила я, поднимая глаза.

— Я сделал, — он сел напротив, и я увидела, как напряжены его плечи. — На прошлогоднем корпоративе. Ты стояла у окна, и свет падал так, что ты казалась... нереальной. Я не мог не сфотографировать.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Он хранил мою фотографию. В своём столе. Год.

— Я не знала, — прошептала я.

— Никто не знал, — он покачал головой. — Я сам не знал, что со мной происходит. Ты была моей сотрудницей, хорошим сотрудником, надёжным. А потом я поймал себя на том, что жду, когда ты зайдёшь в кабинет. Что ищу тебя глазами в общем зале. Что задерживаюсь на работе, чтобы остаться с тобой.

— И ты молчал, — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Я боялся, — он взял мою руку, сжал. — Ты была моей подчинённой. Это неправильно. Некорректно. Я не имел права. И потом, я думал, что ты меня ненавидишь.

— Я ненавидела, — я усмехнулась сквозь слёзы. — Два года. Я придумывала тебе прозвища, злилась на каждое твоё слово, мечтала, что ты уволишься или переведешься. А ты...

— А я не мог перестать о тебе думать, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Каждый день. Каждый час. Я придумывал причины, чтобы тебя видеть. Задерживал на работе, давал срочные задания, вызывал к себе. Я был идиотом.

— Ты был монстром, — я засмеялась, и смех мой был таким же мокрым, как слёзы. — Я тебя боялась. Нет, не боялась. Ненавидела.

— А теперь? — он посмотрел мне в глаза.

— А теперь я тебя люблю, — я сказала это просто, без кокетства, без игры. — И я рада, что ты был идиотом. Что заставлял меня оставаться. Что не дал улететь.

Его лицо изменилось. Я увидела, как радость сменяется чем-то другим, тяжёлым, тёмным.

— Инга, — он отпустил мою руку, и я почувствовала, как напряжение возвращается. — Я должен тебе кое-что сказать. То, о чём я думал каждый день. То, что не даёт мне спать по ночам.

— Что? — я напряглась, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Тот проект, — он говорил медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Документы, которые нужно было срочно подписать. Это было... это было не так срочно, как я говорил.

Я смотрела на него, и мир вокруг замер.

— Я затянул, — продолжал он, и голос его был глухим, будто он признавался в преступлении. — Я мог закончить всё до нового года. Я мог отправить документы раньше. Но я специально затянул, чтобы ты осталась. Чтобы ты работала в канун нового года. Чтобы ты была рядом.

Я молчала. В ушах шумело, перед глазами всё плыло.

— Я не знал, что твои подруги полетят без тебя, — он говорил быстро, будто боялся, что я его перебью. — Я не знал, что самолёт пропадёт. Я не знал, что это будет стоить им жизни. Но я... я сделал это. Я оставил тебя здесь. Из-за меня ты не полетела.

Он замолчал, и в кабинете стало тихо. Я слышала, как тикают часы на стене, как гудит вентиляция, как бьётся моё сердце.

— Ты знал, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим, далёким. — Ты знал, что я собираюсь в отпуск. Знал, что билеты куплены. Знал, что я ждала этот отдых.

— Знал, — он не отводил взгляда.

— И ты специально заставил меня остаться.

— Да.

— Потому что не хотел, чтобы я улетала.

— Да.

— Потому что ты был неравнодушен.

— Да, — его голос дрогнул. — Инга, я...

— Ты чувствуешь себя виноватым, — перебила я. — В том, что я осталась. В том, что они полетели. В том, что самолёт пропал.

— Каждый день, — он закрыл глаза, и я увидела, как дрожат его ресницы. — Каждую ночь. Я думаю о том, что если бы я не был таким эгоистом, если бы я отпустил тебя, может быть...

— Может быть, ничего бы не изменилось, — я сказала это, и он открыл глаза. — Может быть, мы бы все полетели этим рейсом. Может быть, опоздали бы и сели на другой. Может быть, ничего бы не случилось. Мы не знаем.

— Но я...

— Ты не виноват, — я встала, подошла к нему, села на стул рядом. — Слышишь? Ты не виноват. Я не виновата. Кристина не виновата. Никто не виноват. Это случилось. И мы не можем это изменить.

— Но если бы я...

— Не надо, — я взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза. — Я не знаю, что было бы, если бы я полетела. Может быть, я была бы там, на дне океана. Может быть, я была бы где-то ещё. Я не знаю. Я знаю только одно: я здесь. Я жива. Я с тобой. И я не жалею.

— Ты не жалеешь? — в его голосе было недоверие.

— Не жалею, — я улыбнулась, хотя слёзы всё ещё текли по щекам. — Я люблю тебя. Я люблю Мишу. Я люблю нашу жизнь. Даже если она не такая, какой я её планировала. Даже если больно. Я здесь. Я живу. И я не хочу, чтобы ты мучился чувством вины. Отпусти. Пожалуйста.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. От боли к облегчению, от облегчения к чему-то светлому, что я так любила в нём.

— Как ты это делаешь? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Как ты можешь прощать?

— А что тут прощать? — я провела пальцем по его щеке. — Ты не сделал ничего плохого. Ты хотел, чтобы я была рядом. Я тоже хочу быть рядом.

— Всегда? — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Всегда, — я поцеловала его, и этот поцелуй был не таким, как раньше. Не страстным, не отчаянным. Спокойным, тёплым, обещающим.

Мы сидели так, обнявшись, и я чувствовала, как напряжение уходит из его тела. Как он расслабляется, как дышит ровнее, как верит мне.

— Инга, — он отстранился, заглянул мне в глаза. — Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Всё, что в моих силах. И даже больше.

— Я уже счастлива, — я улыбнулась. — Не надо ничего делать. Просто будь рядом.

— Я буду, — он поцеловал меня в лоб. — Всегда.

Вечером я вернулась домой. В свою квартиру, которая постепенно переставала быть просто местом, где я ночевала. Я разбирала вещи, думала о том, что скоро, наверное, соберу их совсем. Перееду к ним. К нему. К Мише. В ту жизнь, которая стала моей.

Я села на подоконник, смотрела на звёзды. Достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня я узнала, что он хранил мою фотографию год. Что он специально заставил меня остаться, потому что не хотел отпускать. Он чувствует вину. Думает, что из-за него вы полетели. Я сказала ему, что это не так. Что никто не виноват. Я верю в это. Правда. Я простила. Себя. Его. Всех. Я живу. Я счастлива. Я надеюсь, вы тоже».

Нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я убрала телефон, улыбнулась. За окном сияли звёзды, и мне казалось, что они смотрят на меня. Улыбаются. Радуются.

Я достала телефон, набрала сообщение для Кирилла: «Я люблю тебя. Спасибо, что хранил мою фотографию. Спасибо, что не отпустил. Спасибо, что ты есть».

Он ответил почти сразу: «Я люблю тебя. Приезжай завтра. Мы будем ждать».

Я убрала телефон, легла в постель. Закрыла глаза. И представила их лица. Машу, Женю, Леру. Они улыбались.

— Ты молодец, — сказала Маша.

— Мы гордимся тобой, — добавила Женя.

— Живи, — прошептала Лера. — Живи за нас.

Я открыла глаза, улыбнулась в темноту. Я живу. За них. За себя. За него. За Мишу. За всех, кто меня любит.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Мне снилось море. Синее, бесконечное, уходящее за горизонт. И на берегу стояли они — Маша, Женя, Лера. Они улыбались и махали мне рукой. Рядом со мной стоял Кирилл, и он держал меня за руку. А на плечах у него сидел Миша и смеялся.

— Живи, — сказали они все вместе. — Живи.

Я проснулась с чувством, что что-то изменилось. Не стало легче — боль оставалась, тупая, ноющая, привычная. Но появилось что-то ещё. Мир. Тишина. Принятие.

Я встала, подошла к окну. За ним светало, и первые лучи солнца пробивались сквозь облака. Где-то там, над океаном, может быть, тоже вставало солнце. Может быть, они смотрели на него и думали обо мне.

Я достала телефон, набрала сообщение для Вари: «Я сегодня узнала, что он хранил мою фотографию год. Что он специально заставил меня остаться. Он чувствует вину. Я сказала ему, что это не так. Я простила. Себя. Его. Всех. Я живу. Я счастлива».

Она ответила почти сразу: «Я рада за тебя. Ты заслуживаешь счастья. Мы все заслуживаем».

Я улыбнулась, убрала телефон. Впереди был новый день. И я знала, что справлюсь. Потому что я люблю. И меня любят. Потому что я живу. И они живут во мне. Всегда.