Глава 5

Я вернулась в офис на следующий день.

Не потому, что хотела работать. Не потому, что чувствовала себя обязанной. Просто я не знала, куда ещё идти. Домой — страшно. Там тишина, стены, чемодан, который я разобрала, но который всё ещё стоял в углу прихожей, потому что я не могла заставить себя убрать его на антресоли. В аэропорту — люди, которые ждут, которые смотрят на телефоны невидящими глазами, которые плачут, когда никто не видит. Я пробыла там до вечера, потом Варя сказала: «Поезжай домой, отдохни. Завтра вернёмся». И я поехала. Спала три часа, потому что каждые полчаса просыпалась и проверяла телефон. Сообщений не было.

Кристина прислала смс в четыре утра: «Не сплю. Думаю о них. Ты как?» Я ответила: «Тоже не сплю». Мы переписывались ещё полчаса, короткими фразами, ни о чём. Просто чтобы знать, что мы не одни. Потом она написала: «Попробую поспать. Завтра увидимся». Я написала: «Да». Но не уснула. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и слушала, как за окном воет ветер.

В офис я приехала к девяти. На ресепшене уже сидела дежурная, которая удивлённо посмотрела на меня и сказала: «С праздником, Инга Сергеевна! А вы чего так рано? У нас же до пятого выходные». Я улыбнулась — наверное, криво, потому что она отвела взгляд — и сказала: «Работы много». Она не стала спорить.

В отделе было пусто и тихо. Ёлка всё ещё горела разноцветными огнями, и я подошла к ней, потрогала пушистые ветки. Под ёлкой стояла коробка с конфетами, которую мы поставили ещё до праздников, и я взяла одну, развернула, положила в рот. Шоколад таял на языке, сладкий, приторный, и я едва не подавилась им, потому что вдруг вспомнила, как мы с девчонками покупали эти конфеты — смеялись, спорили, какие лучше. Маша говорила: «Берите с лесным орехом, они самые вкусные». Женя спорила: «С миндалём лучше». Лера стояла в стороне и смеялась. Я взяла и те, и другие.

Я села за свой стол, включила ноутбук. Экран загорелся, открылась почта. Три новых письма — ничего важного, рассылки, которые можно было не читать. Я закрыла их и уставилась на рабочий стол. Фоном была фотография, которую мы сделали прошлым летом на даче у Машиных родителей: все шесть, в шортах и футболках, с бокалами в руках, смеющиеся, счастливые. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

Я открыла общий чат. Мои сообщения так и висели непрочитанными. Вчера, после аэропорта, я написала ещё одно: «Я люблю вас. Пожалуйста, вернитесь». Никто не ответил.

Я сидела, смотрела на экран, и работа стояла перед глазами мёртвым грузом. Отчёты, которые нужно было сдать к понедельнику, письма, на которые следовало ответить, планёрка, назначенная на седьмое число. Всё это казалось таким далёким, ненастоящим, будто происходило не со мной, а с кем-то другим, в другой жизни.

Я открыла папку с документами, которые вчера разбросала по кабинету. Кто-то собрал их — наверное, уборщица или он сам. Листы были сложены аккуратной стопкой, и на верхнем я увидела пометку, сделанную красной ручкой: «Исправлено. К.С.». Я провела пальцем по этим буквам, чувствуя подушечкой неровности чернил. Кирилл Сергеевич. Человек, который заставил меня остаться. Человек, из-за которого я здесь, а не там. Человек, который сказал вчера: «Я не хотел, чтобы вы улетали».

Я не знала, что делать с этими словами. Они сверлили мозг с самого вчерашнего дня, не давая покоя. Что он имел в виду? Что я — удобный работник, которого трудно заменить? Что ему нужен был кто-то, кто разберётся с документами? Или что-то другое?

Я не хотела думать об этом. Не сейчас. Не когда мои подруги пропали над океаном, и я не знаю, живы они или нет.

Звякнул интерком. Я вздрогнула, не ожидая звука в пустом офисе.

— Инга, зайдите, пожалуйста.

Голос Кирилла звучал ровно, спокойно, но в нём не было привычной стальной нотки. Я встала, прошла к его кабинету. Дверь была открыта, и я увидела его за столом — в той же рубашке, что и вчера, с тёмными кругами под глазами и чашкой чёрного кофе перед собой. На столе, кроме обычных бумаг, стояла маленькая ёлка — игрушечная, с пластиковыми ветками, украшенная крошечными шарами. Я никогда не замечала её раньше. Может, она стояла здесь всегда, просто я не смотрела.

— Садитесь, — он кивнул на стул напротив.

Я села, сложила руки на коленях. Он смотрел на меня, и я смотрела на него. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене и где-то далеко гудела вентиляция.

— Я знаю, что вы вчера были в аэропорту, — сказал он, и я удивилась — откуда? Но не спросила. — Я звонил вам вечером. Вы не ответили.

Я посмотрела на телефон, который лежала на столе. Пять пропущенных — два от Вари, один от Кристины, один от мамы Маши и один от неизвестного номера. Я не заметила. Или заметила, но не придала значения.

— Я была занята, — сказала я, и это прозвучало глупо. Занята. Чем? Сидением в аэропорту и молчанием в пустоту?

Он кивнул, будто понял, что я не хочу говорить об этом.

— Я хотел сказать вам, — он сделал паузу, подбирая слова. — Вы можете взять выходные. Сколько нужно. Проект подождёт. Документы никуда не денутся.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Кирилл Сергеевич, который в прошлом году не отпустил меня на больничный, когда у меня была температура под сорок, потому что «срочно нужно сдать отчёт». Кирилл Сергеевич, который звонил в субботу утром и требовал прислать данные, хотя они могли подождать до понедельника. Этот Кирилл Сергеевич предлагает мне взять выходные. Сколько нужно.

— Спасибо, — сказала я, и в голосе моём, наверное, прозвучало удивление, потому что он усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Не ожидали?

— Честно? Нет, — я не стала скрывать.

Он откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Жест, который я уже видела вчера. Усталость. Он выглядел таким же измотанным, как я, хотя причины у нас были разные.

— Но я не возьму выходные, — добавила я.

Он поднял бровь.

— Почему?

Я посмотрела на свои руки, на телефон, на ёлку у него на столе, на фотографию, которую вдруг заметила в рамке — она стояла лицом вниз, будто он специально перевернул её, чтобы не видеть. Я не успела рассмотреть, кто там был, только край — чья-то светлая одежда, детская рука.

— Потому что если я останусь дома, — сказала я медленно, подбирая слова, — если я перестану работать, я начну думать. А если я начну думать, я сойду с ума.

Он молчал. Я смотрела на него и видела, как его лицо меняется — не резко, не вдруг, а постепенно, будто я видела его впервые. Не начальника, не Змея Горыныча, а просто человека, который сидит напротив и слушает.

— Я понимаю, — наконец сказал он, и в голосе его не было обычной сухости. — После того как моя жена ушла, я тоже работал без остановки. Дни, ночи, выходные. Если бы не работа, я бы...

Он не договорил. Я смотрела на него, и где-то в голове щёлкнуло — жена? У него есть жена? Вернее, была? Я никогда не думала о нём как о человеке, у которого есть личная жизнь. Для меня он существовал только в этих стенах, только в этих ролях: начальник, требующий, указывающий, заставляющий.

— Я не знала, — сказала я, и это прозвучало глупо.

— Откуда вам знать, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии. Только усталость. — Я не тот человек, который рассказывает о себе.

Это было правдой. За два года работы я не знала о нём ничего. Не знала, есть ли у него семья, чем он занимается в выходные, что любит, чего боится. Для меня он всегда был функцией — как и для него я.

— Вы поэтому... — я запнулась, не зная, как сформулировать. — Поэтому вы вчера сказали, что не хотели, чтобы я улетала? Потому что боялись остаться без сотрудника?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах было что-то, чего я не могла прочитать.

— Нет, — сказал он просто. — Не поэтому.

Я ждала продолжения, но он замолчал, отвёл взгляд, взял чашку с кофе, сделал глоток. Я смотрела, как его пальцы сжимают фарфор, как он ставит чашку на стол, и вдруг заметила, что рука у него дрожит. Едва заметно, но я видела.

— Вы не ели сегодня? — спросила я, и сама удивилась этому вопросу. Какое мне дело, ел он или нет? Но слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Нет, — сказал он. — А вы?

— Тоже нет, — я вспомнила, что последний раз ела вчера утром, перед тем как увидела новости. Кофе. Конфета под ёлкой. Всё.

Он помолчал, потом сказал:

— Пойдёмте поедим. Здесь рядом есть кафе. Нормальное, не наша столовая.

Я смотрела на него и понимала, что он предлагает мне не просто поесть. Он предлагает мне не быть одной. Так же, как Варя, как Кристина, как все, кто собрался в аэропорту. Только здесь, в этом кабинете, с этим человеком, который ещё вчера был для меня воплощением всего, что я ненавидела.

— Хорошо, — сказала я. — Пойдёмте.

Кафе называлось «Уголок» и находилось в соседнем здании, через дорогу от офиса. Я никогда здесь не была — обычно мы обедали в столовой на первом этаже, быстро, не глядя по сторонам, или заказывали доставку. Здесь было уютно: маленькие столики, приглушённый свет, живые цветы в горшках на подоконниках. И почти никого — только пара посетителей в углу и официантка, которая смотрела на нас с лёгким удивлением — видимо, не ожидала гостей в первый рабочий день после праздников.

Мы сели у окна. Я смотрела на улицу, где падал снег, на витрину магазина напротив, на редких прохожих. Кирилл сидел напротив, листая меню, но я видела, что он тоже не смотрит. Просто держит в руках, чтобы чем-то занять пальцы.

— Что будете? — спросила официантка, и мы заказали почти одно и то же: суп, салат, кофе. Только он взял чёрный, а я с молоком.

Когда она ушла, мы некоторое время молчали. Я смотрела в окно, он — на стол. Тишина была не тяжёлой, как в офисе, а какой-то другой — спокойной, почти домашней. Будто мы делали это уже много раз, хотя делали впервые.

— Вы говорили, что ваша жена ушла, — я нарушила тишину первой, потому что не могла больше сидеть и молчать. — Давно?

Он поднял голову, и я увидела в его глазах что-то — не боль, скорее, спокойную печаль.

— Два года назад. В декабре. — Он помолчал, будто решая, стоит ли продолжать. — Она сказала, что больше не может так жить. Что я всё время на работе, что я не вижу ничего, кроме отчётов и договоров. Что она устала быть одна.

Я слушала и думала о том, сколько раз я сама хотела сказать это кому-то. Не ему — другому человеку, которого не было в моей жизни. Но я не говорила. Просто работала.

— Она была права, — продолжил он. — Я действительно всё время работал. Думал, что так надо. Что я обеспечиваю семью, строю карьеру, делаю всё правильно. А потом пришёл домой, а её вещей уже нет. Только записка на столе: «Прости. Я больше не могу».

Он замолчал, и я не знала, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, а молчание — тяжёлым.

— А сын? — спросила я, вспомнив детскую руку на фотографии, которую он перевернул.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Откуда вы знаете?

— Я видела фото у вас на столе. Оно стояло вверх ногами. Я не разглядела, только край.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — благодарность, наверное. За то, что я не стала врать, что заметила.

— Сын остался со мной, — сказал он. — Ему шесть. Он сейчас у моих родителей, в другом городе. Я привёз его туда перед праздниками, чтобы... чтобы не сидеть одному в пустой квартире.

— Вы не поехали с ними? — спросила я.

— Нет, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Работа. Проект. Документы. Всё то же самое, что и всегда.

Я смотрела на него, и вдруг мне стало его жаль. Этого человека, который сидит напротив, пьёт чёрный кофе и рассказывает о том, как жена ушла от него, потому что он всё время работал. Этого человека, который остался один в огромном городе, потому что работа стала его жизнью. Этого человека, который заставил меня остаться, потому что...

— Вы поэтому хотели, чтобы я не улетала? — спросила я снова, но теперь вопрос звучал иначе. Не обвинительно, а скорее с недоумением.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется. В нём не было сейчас ни надменности, ни холодности. Только усталость и что-то ещё, что я боялась назвать.

— Я не хотел оставаться один, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — В офисе. В новогоднюю ночь. Я знал, что вы будете работать, и я... я думал, что если вы будете рядом, я не сойду с ума от этой пустоты.

Я молчала. В ушах стучала кровь, и я не знала, что чувствовать. Злость? Обиду? Или что-то другое, более тёплое, что я не хотела в себе признавать?

— Я не знал, что вы собираетесь в отпуск с подругами, — продолжал он. — Вернее, знал, но не думал об этом. Для меня вы всегда были... — он запнулся, — сотрудницей. Хорошим сотрудником. Надёжным. Тем, на кого можно положиться. Я не думал о вас как о человеке, у которого есть своя жизнь, свои планы, свои...

— Свои подруги, которые пропали над океаном, — закончила я за него, и в голосе моём прозвучала горечь.

Он поморщился, будто я ударила его.

— Простите, — сказал он. — Я не знал. Я не мог знать. Но если бы знал... если бы я только мог представить...

— Вы не могли, — я покачала головой. — Никто не мог.

Принесли еду. Суп, салат, кофе. Я смотрела на тарелку и не чувствовала голода, но заставила себя взять ложку. Горячий бульон обжёг губы, и я поморщилась.

— Ешьте медленно, — сказал Кирилл. — Вы давно не ели, желудок отвык.

Я посмотрела на него с удивлением. Он говорил так, будто заботился, будто ему было не всё равно.

— Вы тоже, — ответила я, и он кивнул, взял ложку.

Мы ели молча. Я смотрела, как он подносит ложку ко рту, как пьёт кофе, как смотрит в окно на падающий снег. И думала о том, что впервые за два года вижу его не начальником, а просто человеком. Человеком, который тоже боится одиночества. Который тоже потерял кого-то. Который, возможно, так же, как я, не знает, что делать дальше.

— Я не знаю, что будет, — сказала я, откладывая ложку. — С ними. С самолётом. Я не знаю, найдут их или нет. Я не знаю, что я буду делать, если...

Я не договорила, но он понял.

— Вы будете жить, — сказал он, и в голосе его была уверенность, которой я не чувствовала. — Что бы ни случилось, вы будете жить. Потому что они бы этого хотели.

— Откуда вы знаете, чего бы они хотели? — спросила я, и в голосе моём прозвучала злость. — Вы их не знаете. Вы вообще никого не знаете, кроме своих бумажек.

Он не обиделся. Только кивнул.

— Вы правы. Я их не знаю. Но я знаю, что если человек любит кого-то, он хочет, чтобы этот кто-то жил. Даже если его самого нет рядом.

Я смотрела на него, и где-то внутри, глубоко, что-то шевельнулось. Не согласие — скорее, понимание.

— Вы говорите о своей жене? — спросила я.

Он помолчал, потом сказал:

— И о ней тоже.

Мы допили кофе. За окном темнело, на улице зажглись фонари, и снег в их свете казался золотистым, праздничным. Как в новогодней открытке. Как в мире, где нет пропавших самолётов, потерянных подруг и людей, которые сидят в кафе и пытаются найти слова, чтобы поддержать друг друга.

— Мне пора, — сказала я, посмотрев на часы. — Я обещала Варе приехать в аэропорт. Мы сегодня ждём новостей.

Он кивнул, подозвал официантку, рассчитался. Я хотела заплатить за себя, но он покачал головой.

— Не надо. Это я пригласил.

Мы вышли на улицу. Снег всё падал, крупный, пушистый, и я подставила лицо, чтобы почувствовать холод. Он помогал. Заставлял ощущать, что ты ещё жив, что мир существует, что время идёт.

— Инга, — он остановил меня, когда я уже собралась идти к стоянке такси.

Я обернулась.

— Если вам нужно будет поговорить, — сказал он, и в его голосе я услышала что-то, чего не слышала никогда. Не приказ, не просьбу. Что-то другое, более хрупкое. — Я здесь. В офисе. Или... просто здесь.

Я смотрела на него, на его лицо, освещённое фонарями, на снежинки, которые таяли в его волосах, и думала о том, что мир перевернулся. Что тот человек, которого я ненавидела, оказался не монстром. Что он такой же, как я. Одинокий, потерянный, пытающийся держаться.

— Спасибо, — сказала я, и это было искренне.

Я села в такси, назвала адрес аэропорта, и мы поехали через заснеженный город. Я смотрела в окно, на ёлки, которые всё ещё горели в окнах, на гирлянды, которые не снимали, на людей, которые шли по улицам, держась за руки, смеясь, живя. И думала о том, что жизнь продолжается. Что даже когда мир рушится, он всё равно продолжается.

Телефон завибрировал. Сообщение от Вари: «Ты скоро? Новостей пока нет. Ждём».

Я ответила: «Еду. Скоро буду».

И убрала телефон в карман.

За окном падал снег, и я смотрела на него и думала о том, что где-то там, над океаном, может быть, тоже идёт снег. Или дождь. Или светит солнце. Я не знала. Никто не знал.

Но я знала одно: я не одна. У меня есть Варя, Кристина, Оля, Даша. Есть родители, которые ждут. Есть люди, которые готовы помочь, поддержать, просто быть рядом. И есть человек, который сидит сейчас в пустом офисе, пьёт чёрный кофе и, возможно, думает о том же, о чём и я — о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на работу, на бумажки, на то, что не имеет значения.

Я закрыла глаза и представила Машу, Женю, Леру. Представила, как они смеются, как пьют шампанское, как смотрят на океан. Представила, что они живы, что они вернутся, что мы снова будем вместе, как раньше.

— Пожалуйста, — прошептала я в темноту такси. — Пожалуйста, вернитесь.

Снег падал на стекло, таял, оставляя мокрые дорожки. Таксист включил радио, и оттуда зазвучала тихая, грустная мелодия. Я слушала её и смотрела на огни города, которые проплывали за окном.

Где-то там, впереди, был аэропорт. Где-то там ждали люди, которые верили в чудо. Я была одной из них. Я должна была верить.

Потому что без веры не было ничего.