Глава 6

Офис ожил после праздников, и это было хуже всего.

Я привыкла к пустым коридорам, к тишине, к тому, что могу сидеть за своим столом, смотреть в одну точку и не слышать ничьих голосов. Теперь всё вернулось на круги своя: утренняя суета, гул разговоров, смех из курилки, стук каблуков по коридору. Люди, которые пили кофе, обсуждали новогодние каникулы, хвастались подарками, жаловались, что пора выходить на работу. Обычная жизнь, которая шла своим чередом. Которая не знала о том, что где-то над океаном до сих пор ищут самолёт, а я сижу здесь и не могу заставить себя улыбнуться, когда коллега желает мне «счастливого нового года».

Я приходила в офис к девяти, уходила после восьми. Не потому, что было много работы — её почти не было, первые недели января всегда были затишьем. Просто я не знала, куда ещё идти. Дома было пусто. В аэропорту — люди, которые ждали, но я не могла быть там постоянно, потому что нужно было работать, нужно было делать вид, что я живу нормальной жизнью. Варя оставалась там почти круглосуточно, она звонила мне каждые несколько часов, сообщала новости. Новостей не было.

Поисковая операция продолжалась, но самолёт не находили. Обломков не было, сигналов — тоже. Сначала говорили о технической неисправности, потом о теракте, потом снова о технической неисправности. Версии менялись, но результат был один: триста человек, включая моих подруг, исчезли, и никто не знал, где они.

Я старалась не думать об этом на работе. Открывала документы, проверяла цифры, отвечала на письма. Механическая работа, которая не требовала мыслей. Если я думала, я вспоминала. Если я вспоминала, я начинала плакать. А плакать в офисе, среди людей, которые смотрели на меня с любопытством и жалостью, я не могла.

Жалость была хуже всего. Я видела её в глазах коллег, когда они смотрели на меня. Кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, подходил и говорил что-то вроде «держитесь» или «всё будет хорошо». Я кивала, улыбалась, говорила «спасибо», но внутри всё сжималось. Они не знали, что будет хорошо. Они не знали, будет ли вообще что-то.

А потом начались разговоры.

Я заметила это не сразу. Сначала просто показалось, что на меня смотрят дольше обычного. Потом — что в курилке замолкают, когда я прохожу мимо. Потом — что Света из бухгалтерии, которая всегда была ко мне дружелюбна, вдруг стала отвечать односложно и отворачиваться.

Я не придавала значения. У меня было слишком много других забот, чтобы думать о том, что говорят коллеги.

Но однажды, возвращаясь из кабинета Кирилла — мы обсуждали график сдачи отчётов, ничего личного, просто работа — я услышала голоса из открытой двери переговорной.

— ...и вчера до восьми здесь торчала, — это была Света, я узнала её голос. — А он, конечно, тоже. Никуда не ушёл, пока она не вышла.

— Ну и что? — голос Лены, нашей секретарши. — Работают вместе, ничего странного.

— Да ладно! — Света понизила голос, но я всё равно слышала. — Ты посмотри на неё. Ходит вся в себе, ни с кем не разговаривает. А он её каждый день к себе вызывает. То документы, то отчёты. А что там за документами — одному богу известно.

— Свет, прекрати, — это уже был голос Антона, нашего программиста. — У неё подруги пропали. Самолёт тот самый, помнишь? Она должна была с ними лететь.

— Да знаю я, — голос Светы стал ещё тише. — Но ты посмотри, как она к нему липнет. Как только праздники закончились, так сразу к нему. Небось поняла, что одной тяжко, вот и...

Я не стала слушать дальше. Прошла мимо переговорной, не замедляя шага, но чувствуя, как кровь приливает к лицу. В голове гудело, пальцы сжимали папку с документами так сильно, что побелели костяшки.

Я вернулась к своему столу, села, уставилась в монитор. Слова Светы крутились в голове, как заевшая пластинка. «Липнет». «К нему». «Что там за документами».

Я знала, что это неправда. Я не липла. Я работала. Мы работали. Вместе, потому что у нас был общий проект, потому что я не могла оставаться дома, потому что он...

Что? Почему он каждый день звал меня к себе? Действительно, документы можно было отправить по почте, отчёты — обсудить по телефону. Но он звал. А я шла. Потому что в его кабинете было тихо, потому что он не смотрел на меня с жалостью, потому что рядом с ним я чувствовала себя не такой одинокой.

Я не хотела об этом думать. Не сейчас.

— Инга, привет!

Я подняла голову. Передо мной стояла Оксана из отдела маркетинга — высокая блондинка с вечно улыбающимся лицом и огромными серьгами, которые звенели при каждом движении. Мы никогда не были близки, но она всегда относилась ко мне дружелюбно.

— Привет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Как ты? — она присела на край моего стола, и я увидела в её глазах ту самую жалость, которую так ненавидела. — Я слышала про твоих подруг. Это ужасно. Держись.

— Спасибо, — я кивнула, надеясь, что она уйдёт.

Но она не уходила. Посмотрела на дверь кабинета Кирилла, потом снова на меня, и улыбнулась — понимающе, как мне показалось.

— А говорят, вы с Кириллом Сергеевичем теперь часто вместе работаете, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то, что мне не понравилось. — Это хорошо, что есть кому поддержать. Начальство, конечно, но всё же...

Я посмотрела на неё, и где-то внутри что-то щёлкнуло.

— Мы работаем, — сказала я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела. — Проект, вы знаете. Много документов.

— Да-да, конечно, — она закивала, но в глазах у неё было недоверие. — Я ничего такого не имею в виду. Просто говорят...

— Кто говорит? — я поднялась, и она невольно отодвинулась. — Кто именно говорит?

— Инга, я... — она растерялась, поправила волосы. — Я не хотела...

— Вы ничего обо мне не знаете, — я смотрела на неё, и слова лились сами, без контроля. — Вы не знаете, что мои подруги пропали. Вы не знаете, что я должна была лететь с ними. Вы не знаете, что я сижу здесь, потому что если я пойду домой, я начну кричать. И вы не знаете, что мне плевать, что там говорят, потому что это не имеет никакого значения. Никакого.

Оксана смотрела на меня с открытым ртом. Я видела, как она испугалась — по-настоящему, по-детски испугалась. Мне стало стыдно, но я не могла остановиться.

— Я работаю, — сказала я, уже тише. — Я прихожу, делаю свою работу и ухожу. Всё, что происходит за пределами этого, вас не касается. Понятно?

— Понятно, — прошептала она, слезла со стола и быстро пошла к выходу.

Я села обратно на стул, чувствуя, как дрожат руки. В голове гудело, перед глазами всё плыло. Я не должна была так кричать. Я не должна была срываться на людях, которые ничего плохого не сделали. Но я не могла больше слушать эти намёки, эти перешёптывания, эти взгляды.

Телефон завибрировал. Я посмотрела на экран — Кристина.

— Алло, — я взяла трубку, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Инга, ты как? — голос Кристины был хриплым, будто она только что плакала.

— Нормально, — соврала я. — А ты?

— Тоже нормально, — она помолчала. — Варя звонила. Новостей нет. Поиски продолжаются, но... — она не договорила.

— Я знаю, — я закрыла глаза, прислонилась к спинке стула. — Я каждый час проверяю.

— Я тоже, — Кристина вздохнула. — Оля приезжала ко мне вчера. Мы сидели, смотрели их фотографии. Вспоминали, как в кафе выбирали тур. Помнишь?

— Помню, — я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Ты тогда не хотела никуда лететь.

— А теперь я бы отдала всё, чтобы быть там, с ними, — она всхлипнула. — Инга, я не могу. Я не могу сидеть дома и ничего не делать. Я схожу с ума.

— Я знаю, — я сжала телефон, чувствуя, как он нагревается в руке. — Я тоже. Поэтому я на работе.

— Как там? — спросила Кристина. — Не достают?

— Достают, — я усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Только что одна из маркетинга пришла узнавать, не сплю ли я с начальником.

— Что?! — Кристина возмутилась. — Какое они имеют право?

— Никакого, — я провела рукой по лицу, чувствуя усталость. — Но они всё равно говорят. Им же больше нечего обсуждать.

— А ты... — Кристина запнулась. — Ты и правда много с ним работаешь?

— Крис, — я вздохнула. — Он мой начальник. Я работаю, потому что если я останусь дома, я сойду с ума. Он это понимает. Он даёт мне работу. Всё.

— Ладно, ладно, — она не стала спорить. — Я просто... Ты осторожнее там. Не давай им повода.

— Какого повода? — я почувствовала, что снова начинаю злиться. — Я ничего не делаю. Я работаю. В чём я должна быть осторожна?

— Инга, я не то имела в виду, — Кристина говорила мягко, успокаивающе, и это бесило ещё больше. — Просто сейчас, когда ты такая... уязвимая... ты можешь принять что-то за другое. Ты понимаешь?

— Я всё понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не понимала. — Не переживай за меня. Я справлюсь.

— Я знаю, — она помолчала. — Ладно, я позвоню позже. Варя обещала прислать новости, если что-то будет.

— Хорошо, — я сбросила вызов и уставилась в окно.

Снег всё падал. Третий день подряд, бесконечный, серый, унылый. Я смотрела на него и думала о том, что где-то там, над океаном, возможно, сейчас светит солнце. Или идёт дождь. Или шторм. Я не знала. Никто не знал.

Сообщение от Вари пришло через час.

Я открыла его, ожидая обычных слов: «новостей нет», «поиски продолжаются», «держитесь». Но текст был другим.

«Статья в новостях. Пишут, что обломков самолёта не нашли. Версия угона не подтверждается. Поиски продолжаются, но уже говорят, что шансов мало. Я не знаю, что делать».

Я прочитала сообщение три раза, потом открыла присланную ссылку.

Статья была короткой, официальной, выдержанной в том сухом языке, которым пишут такие сообщения. «Поисковая операция продолжается, однако на данный момент обломков воздушного судна не обнаружено. Рассматриваются различные версии произошедшего, включая техническую неисправность и человеческий фактор. Версия угона самолёта не подтверждается. Родственники пассажиров проинформированы».

Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Как это — не нашли обломков? Как это — версия угона не подтверждается? Значит, самолёт просто... исчез? Растворился? Испарился?

Я набрала номер Вари. Она ответила сразу.

— Ты прочитала? — спросила она, и в голосе её была такая боль, что мне захотелось закричать.

— Да. Что это значит?

— Это значит, что они ничего не знают, — Варя говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. — Самолёт пропал, и они не могут его найти. Ни обломков, ни сигналов, ничего. Как будто его никогда не было.

— Этого не может быть, — я покачала головой, хотя она не видела. — Самолёт не может просто исчезнуть. Должны быть обломки, должны быть...

— Ничего нет, — перебила меня Варя. — Я уже звонила в авиакомпанию. Они говорят, что поиски продолжаются, что надежда есть. Но я не знаю, во что верить.

— Мы должны верить, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно.

— Я пытаюсь, — Варя всхлипнула. — Но с каждым днём всё сложнее. Родители Маши каждый день в аэропорту. Они уже не плачут, просто сидят и смотрят в одну точку. Я боюсь за них.

— А ты? — спросила я. — Ты как?

— Не знаю, — она помолчала. — Я в порядке. Наверное. Держусь.

Мы поговорили ещё несколько минут, но ничего нового не сказали. Просто были рядом, как могли. Когда я сбросила вызов, то почувствовала, что силы кончились. Я сидела за столом, смотрела на экран ноутбука, на котором горели непрочитанные письма, на статью о пропавшем самолёте, на фотографию подруг, которая стояла на рабочем столе, и не могла пошевелиться.

— Инга?

Я подняла голову. Кирилл стоял в проходе, в руках — папка с документами. Он смотрел на меня, и в его глазах я не увидела жалости. Только вопрос.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — я кивнула, хотя это было неправдой.

Он подошёл ближе, положил папку на стол.

— Вот, посмотрите, пожалуйста. Отчёт за декабрь. Нужно сверить цифры.

— Хорошо, — я взяла папку, открыла, но цифры расплывались перед глазами.

Он не уходил. Стоял рядом, и я чувствовала его присутствие — тёплое, спокойное, ненавязчивое.

— Инга, — он сказал это так тихо, что я едва расслышала.

Я подняла голову. Он смотрел на меня, и вдруг я поняла, что он всё знает. Не потому, что кто-то сказал. Просто он видел моё лицо, мои руки, которые дрожали над папкой, мои глаза, которые не могли сфокусироваться на тексте.

— Варя прислала статью, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Обломков не нашли. Версию угона не подтвердили.

Он молчал. Не говорил «держитесь» или «всё будет хорошо». Просто стоял рядом, и этого было достаточно.

— Я не знаю, что думать, — продолжала я, и слова лились сами, без контроля. — Если нет обломков, значит, самолёт не упал. Но если он не упал, где он? Как он может просто исчезнуть?

— Не знаю, — он сказал это просто, без фальшивой уверенности. — Я не знаю, как это возможно.

— Все говорят, что надо надеяться, — я смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Но я не знаю, на что надеяться. На то, что их найдут? На то, что они живы? На то, что это всё просто страшный сон?

— На то, что вы сможете жить дальше, — сказал он, и я посмотрела на него с удивлением.

— Что?

— Надежда не всегда о том, что всё будет, как раньше, — он говорил медленно, будто подбирал слова. — Иногда надежда — это просто уверенность, что вы справитесь. Что бы ни случилось.

Я смотрела на него, и где-то внутри, в самом глубоком месте, что-то шевельнулось. Не согласие — скорее, понимание. Он не пытался меня утешить. Он не говорил того, во что не верил. Он просто был рядом. И этого, странным образом, было достаточно.

— Спасибо, — сказала я, и это было искренне.

Он кивнул, развернулся и пошёл к своему кабинету. Я смотрела ему вслед, на его широкие плечи, на то, как он идёт — ровно, спокойно, без суеты. И думала о том, что за эти дни он стал для меня чем-то большим, чем начальник. Не другом — я не могла назвать его другом. Но он был тем, кто не задавал вопросов, кто не лез в душу, кто просто принимал меня такой, какая я есть. Злую, испуганную, потерянную.

Я поймала себя на мысли, что жду, когда он снова выйдет из кабинета. Что мне спокойнее, когда он рядом. Что я хочу слышать его голос, даже если он говорит о работе, о цифрах, о бумагах.

Я не знала, что это значит. И не хотела знать. Не сейчас.

Я взяла папку, открыла, заставила себя сосредоточиться на цифрах. Цифры не врали. Цифры были честными. В отчёте за декабрь всё сходилось, только в одном месте была ошибка — сумма не соответствовала итогу. Я исправила, пометила стикером, отложила.

Телефон снова завибрировал. Варя прислала ещё одну статью, на этот раз из западных новостей. Я открыла, пробежала глазами. То же самое: поиски продолжаются, обломков нет, версии меняются. В конце была фраза, которая заставила моё сердце сжаться: «Шансы найти выживших с каждым днём уменьшаются».

Я закрыла статью, убрала телефон в ящик стола. Не хотела больше на это смотреть. Не хотела думать о шансах, о процентах, о вероятностях. Я хотела верить. Верить, что они живы, что они вернутся, что мы снова будем вместе, как раньше.

Но вера давалась всё труднее.

В шесть часов вечера офис опустел. Коллеги разошлись по домам, оставив после себя запах кофе и приглушённый гул компьютеров. Я осталась одна. Или почти одна — в кабинете Кирилла горел свет.

Я сидела за столом, смотрела в окно на темнеющее небо, и думала о том, что сегодня не было новостей. Ни хороших, ни плохих. Просто тишина. Та же тишина, что и вчера, и позавчера, и все эти дни, которые тянулись бесконечно.

Я не знала, что хуже — плохие новости или их отсутствие. Когда нет новостей, остаётся надежда. Но надежда изматывает. Она заставляет просыпаться по ночам и проверять телефон, она заставляет вздрагивать от каждого звонка, она заставляет верить в чудо, которое, возможно, никогда не случится.

Я встала, прошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. Снег всё падал. Белый, пушистый, равнодушный. Он не знал, что где-то над океаном ищут самолёт. Он не знал, что я здесь, в этом пустом офисе, пытаюсь не сойти с ума.

— Вы ещё здесь? — голос Кирилла раздался за спиной, и я вздрогнула.

Я обернулась. Он стоял в проходе, в пальто, с сумкой через плечо. Собирался уходить.

— Да, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Смотрю на снег.

Он подошёл ближе, встал рядом. Мы молча смотрели в окно, на бесконечный снегопад, на огни города, которые зажигались один за другим.

— Я хотела спросить, — я нарушила тишину, потому что молчание становилось слишком тяжёлым. — Почему вы не ушли домой? Уже поздно.

Он помолчал, потом сказал:

— Дома пусто. Сын у родителей. Квартира большая, тихая. Я не люблю тишину.

— Я тоже, — сказала я, и в этом признании не было ничего особенного, но почему-то оно показалось мне важным.

Мы снова замолчали. Снег падал на стекло, таял, оставляя мокрые дорожки. Где-то внизу проехала машина, и свет фар на секунду осветил наш этаж, высветив наши лица, наши тени на стене.

— Инга, — он повернулся ко мне, и я увидела его лицо — уставшее, но спокойное. — Если вам нужно будет поговорить, вы знаете, где меня найти.

— Спасибо, — я кивнула. — Вы тоже. Если вам нужно будет поговорить.

Он улыбнулся — первый раз за всё время, первый раз в моей памяти. Не широко, не радостно, а как-то по-доброму, по-человечески.

— Я не умею разговаривать, — сказал он. — Но я умею слушать.

Он ушёл, а я осталась стоять у окна. Смотрела, как он выходит из здания, как садится в машину, как уезжает. И думала о том, что этот человек, которого я считала монстром, оказался просто одиноким. Таким же одиноким, как я.

Я не знала, что делать с этим знанием. Не знала, что оно значит для меня. Не знала, что будет дальше.

Но я знала одно: когда он рядом, мне спокойнее. И этого, пока, достаточно.

Я вернулась к столу, собрала вещи, выключила компьютер. На прощание посмотрела на ёлку, которая всё ещё горела огнями, и пожелала ей — себе, подругам, всем нам — чтобы этот кошмар когда-нибудь закончился.

Потому что он не мог длиться вечно.

Просто не мог.