Глава 12

После того январского утра, когда мир рухнул и собрался заново, дни потекли иначе. Боль никуда не делась — она жила во мне, в каждом вздохе, в каждом воспоминании. Но рядом с ней появилось что-то ещё. Тишина. Не та, пугающая, которая была в первые дни, а другая — спокойная, принимающая. Тишина человека, который перестал бороться с неизбежным и научился с ним жить.

Я часто думала о них. О Маше, которая всегда всех торопила. О Жене, которая мечтала увидеть мир. О Лере, которая умела смешить даже в самые тяжёлые минуты. Они были со мной — в каждом воспоминании, в каждой улыбке, в каждом вздохе. И я знала, что они хотели бы, чтобы я жила. Не застыла в горе, не растворилась в боли, а жила. Настоящей, полной жизнью.

Идея устроить ужин пришла неожиданно. Мы с Инга переписывались в чате, обсуждали, как прошёл день, делились новостями (которых, впрочем, почти не было), и я вдруг написала:

«Девочки, а давайте соберёмся? У меня. Просто посидим, вспомним. Без повода, просто потому что мы вместе».

Инга ответила первой: «Давно пора. Я за». Кристина: «Я тоже. Надоело сидеть по домам». Ольга: «Когда?»

«В субботу», — предложила я. «Это же старый Новый год», — заметила Кристина. «Ну и отлично. Отметим по-старому», — ответила я.

Мы договорились. Я смотрела на экран телефона и чувствовала, как внутри, вместе с болью, растёт что-то ещё. Предвкушение. Желание увидеть подруг, обнять их, побыть с ними. Мы — четыре оставшиеся. Четыре женщины, которых смерть обошла стороной. Мы должны были быть вместе.

Я рассказала Алексею о своей затее вечером, когда он вернулся с дежурства. Он сидел на кухне, пил чай, а я готовила ужин — научилась за эти дни готовить что-то простое, но вкусное.

— В субботу у меня будут подруги, — сказала я, помешивая суп. — Мы решили собраться. Старый Новый год.

— Хорошая идея, — он улыбнулся. — Вам нужно побыть вместе.

— Ты тоже приходи, — я посмотрела на него. — Если хочешь. Я хочу, чтобы вы познакомились.

Он замер, и я увидела в его глазах удивление.

— Ты уверена?

— Уверена. Вы — важная часть моей жизни. И я хочу, чтобы они это знали.

Он подошёл, обнял меня сзади, поцеловал в макушку.

— Тогда я приду.

В субботу я проснулась рано. Солнце ещё не встало, но в окно уже пробивался серый, предрассветный свет. Я лежала, смотрела в потолок и думала о том, что сегодня мы соберёмся вместе. Впервые после того дня. Впервые после того, как всё рухнуло.

Я встала, накинула халат, прошла на кухню. Заварила кофе, села у окна. Город просыпался — зажигались огни в окнах, выезжали машины, кто-то выгуливал собак. Обычная жизнь. Та, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Алексей ушёл на дежурство рано, но оставил на столе записку: «Удачи сегодня. Вы справитесь. Я приду к семи». Я держала листок в руках, улыбалась. Он всегда оставлял записки — маленькие, тёплые, такие нужные.

Я занялась приготовлениями. Решила приготовить то, что мы любили все вместе — оливье (по Машиному рецепту, она всегда добавляла туда что-то особенное), селёдку под шубой (Женькино любимое блюдо), запечь курицу (Лера говорила, что моя курица — лучшая в мире). Я готовила и вспоминала. Каждое блюдо, каждый запах, каждый вкус возвращал меня в те дни, когда мы были вместе. Когда смеялись, спорили, делились секретами. Когда мир был целым.

К четырём часам всё было готово. Я накрыла на стол, поставила свечи, достала ту самую скатерть, которую мы купили вместе на прошлый Новый год — белую, с вышитыми снежинками. Она была такой нарядной, такой праздничной. И такой грустной.

Я переоделась в простое платье, распустила волосы. Посмотрела в зеркало. Из него смотрела девушка, которая изменилась. Не внешне — внутри. В её глазах была глубина, которой не было раньше. Понимание того, что жизнь хрупка. Что каждое мгновение — дар. Что любовь — это не слабость, а сила.

В дверь позвонили ровно в шесть. Я открыла — на пороге стояла Инга. С бутылкой шампанского, с огромным букетом цветов и с улыбкой, которая была немного грустной, но настоящей.

— Привет, — сказала она, обнимая меня. — Ты как?

— Держусь, — ответила я. — А ты?

— Тоже. — Она вошла, огляделась. — Уютно у вас. Алексей не против, что мы тут оккупировали?

— Он будет позже, — я приняла цветы, поставила в вазу. — Проходи.

Инга прошла на кухню, посмотрела на стол.

— Оливье по Машиному рецепту? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Да. И селёдка под шубой, и курица. Как она любила.

— Лера любила, — кивнула Инга. — Помнишь, она всегда говорила, что твоя курица — лучшее, что она ела в жизни?

— Помню, — я улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, несмотря на слёзы, которые стояли в глазах.

Пришла Кристина. Она выглядела лучше, чем в прошлую нашу встречу — компресс сняли, синяки почти прошли, и в её глазах появился тот самый огонёк, который я так любила.

— Дашка! — она обняла меня. — Как ты похудела! Алексей тебя не кормит?

— Кормит, — я рассмеялась. — Просто аппетита нет.

— Аппетит надо нагуливать, — наставительно сказала Кристина. — Вот сейчас мы тебя накормим.

Ольга пришла последней. Она была, как всегда, немногословной, но её объятие было таким крепким, что я почувствовала, как её тепло передаётся мне.

— Мы вместе, — сказала она, и в этих двух словах было всё.

Мы сели за стол. Четыре женщины, четыре подруги, четыре судьбы, которые пересеклись в этой точке — в этой квартире, в этот вечер, в этот старый Новый год. Мы смотрели друг на друга, и я видела в их глазах то же, что чувствовала сама. Боль. Но и надежду. Любовь. Жизнь.

— За что пьём? — спросила Кристина, поднимая бокал.

— За нас, — сказала Инга. — За тех, кто здесь.

— За тех, кто в небе, — добавила Ольга.

— За тех, кого мы любим и помним, — закончила я.

Мы чокнулись. Шампанское было холодным, игристым, и я чувствовала, как оно обжигает горло, как тепло разливается по телу. Жизнь. Она была здесь, в этом бокале, в этом столе, в этих женщинах, которые сидели рядом.

— Помните, как мы первый раз готовили оливье? — начала Инга. — Маша тогда сказала, что без неё никто не справится, и в итоге сама пересолила.

— А Лера сказала, что это новый рецепт — «оливье по-морскому», — засмеялась Кристина. — И мы всё равно съели.

— А Женька? — я улыбнулась. — Она сказала, что это самый вкусный салат в её жизни. И попросила добавки.

Мы смеялись, и в этом смехе была наша общая память, наша общая боль, наша общая любовь. Мы вспоминали — каждую историю, каждую шутку, каждый момент. О том, как Маша опоздала на свой первый рабочий день, потому что перепутала время. Как Женька влюбилась в парня, который работал в соседнем кафе, и мы ходили туда каждый день, чтобы она могла на него посмотреть. Как Лера на спор съела килограмм мандаринов и потом неделю мучилась с животом.

— А помните, как мы решили встречать Новый год на море? — спросила Инга. — Как долго спорили, куда лететь, как Маша всех торопила, а Женька мечтала о закатах.

— Помню, — я почувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Мы сидели в кафе, пили кофе, и Инга сказала, что есть горящий тур.

— А Крис ворчала, что хочет дома остаться, — добавила Ольга.

— И правильно ворчала, — Кристина усмехнулась. — Вот бы послушались меня.

— Крис, не надо, — мягко сказала Инга. — Не надо винить себя. Мы все прошли через это.

— Я знаю, — Кристина вздохнула. — Просто иногда кажется, что если бы я была с ними… если бы мы все были…

— Мы не знаем, — перебила Ольга. — Мы никогда не узнаем. И мы не должны винить себя. Они бы не хотели.

— Ольга права, — сказала я. — Они бы не хотели. Они бы хотели, чтобы мы жили. Чтобы мы помнили их, но не давали памяти уничтожить себя.

Мы замолчали. В тишине было что-то важное, что-то, что не нужно было произносить вслух. Принятие. Понимание. Любовь.

В дверь позвонили. Я встала, пошла открывать. На пороге стоял Алексей, с бутылкой шампанского и коробкой конфет.

— Я не опоздал? — спросил он.

— Нет, — я улыбнулась, впуская его. — Проходи. Познакомлю тебя с подругами.

Он вошёл на кухню, и я увидела, как подруги смотрят на него. Инга — с любопытством, Кристина — с лёгкой насмешкой, Ольга — с теплотой.

— Это Алексей, — сказала я. — Тот самый полицейский, который меня спас.

— Здравствуйте, — он кивнул, и в его голосе было спокойствие, которое я так любила. — Даша много о вас рассказывала. Я рад познакомиться.

— Мы тоже, — Инга подняла бокал. — За ваше здоровье, Алексей. Спасибо, что заботитесь о нашей Дашке.

— Не за что, — он сел рядом со мной, и я почувствовала тепло его руки на своей. — Она — особенный человек.

— Мы знаем, — Кристина улыбнулась. — Только смотрите, не обижайте её. У нас есть связи в полиции.

— Крис! — я рассмеялась. — Он сам из полиции.

— Тем более, — она подмигнула. — Свои быстрее найдут.

Мы смеялись, и я чувствовала, как напряжение, которое было в начале вечера, постепенно уходит. Подруги приняли Алексея. Они видели, как он смотрит на меня, как держит за руку, как наливает чай, как заботится. И я знала, что они рады за меня. Что они понимают.

— Алексей, — сказала Ольга, когда мы допили шампанское. — Вы знаете, что случилось с Дашкой в аэропорту. Вы знаете, что мы пережили. Скажите, вы верите, что чудеса случаются?

Он посмотрел на неё, потом на меня.

— Верю, — сказал он. — Я верю, что пока мы помним — они живы. Я верю, что надежда умирает последней. Я верю, что любовь сильнее смерти.

— Это хорошие слова, — кивнула Ольга. — Спасибо.

Вечер продолжался. Мы ели, пили, вспоминали. Алексей рассказывал о своей работе, о том, как пришёл в полицию, о том, как привык к ночным дежурствам и горячему чаю на посту. Подруги слушали, смеялись, задавали вопросы. И я смотрела на них и чувствовала, как внутри, вместе с болью, растёт что-то ещё. Тепло. Радость. Жизнь.

— Дашка, — сказала Инга, когда мы допили вторую бутылку шампанского. — У тебя есть что-то, что мы должны увидеть.

Я знала, о чём она. О брелоке. О самолётике, который подарил мне Алексей. Я достала его из кармана, положила на стол. Маленький серебряный самолётик, который переливался в свете свечей.

— Это Алексей подарил, — сказала я. — На удачу.

— Красивый, — Кристина взяла его в руки, повертела. — На удачу, говоришь?

— Надежда, — поправил Алексей. — Я хотел, чтобы у неё была вещь, которая будет напоминать: чудеса случаются.

— И вы верите, что они случатся? — спросила Ольга.

— Верю, — ответил он. — Я видел много историй. Люди терялись и находились спустя годы. Надежда умирает последней.

Мы замолчали. Я чувствовала, как в комнате становится тихо, и эта тишина была не тяжёлой, а наполненной. Наполненной памятью, любовью, надеждой.

— Я хочу сделать кое-что, — сказала я, вставая. — У меня есть идея.

Я вышла на балкон, достала коробку, которую купила на днях. В ней лежали небесные фонарики — четыре штуки. Я купила их в магазине, когда гуляла по городу, и они лежали в шкафу, ждали своего часа.

— Что это? — спросила Инга, когда я вернулась.

— Небесные фонарики, — ответила я. — Я хочу, чтобы мы запустили их. В память о них.

Подруги переглянулись. Я видела в их глазах слёзы, но и понимание.

— Давай, — сказала Кристина. — Давай запустим.

Мы оделись, вышли на балкон. Ночь была холодной, но тихой. Звёзды сияли на небе, и месяц светил ярко, освещая снег. Город внизу спал, и только редкие огни машин нарушали тишину.

Я раздала фонарики. Каждой — по одному. Четвёртый был для них — для Маши, Жени, Леры.

— Я напишу имена, — сказала я, доставая маркер.

Я написала на первом фонарике: «Маша». На втором: «Женя». На третьем: «Лера». На четвёртом — я задумалась — написала: «Надежда».

— А это для всех, — сказала я. — Для тех, кто ждёт. Для тех, кто верит. Для тех, кто надеется.

Мы зажгли фонарики. Огонь внутри них разгорался, и я чувствовала, как тепло разливается по моим рукам, по сердцу, по душе.

— Готовы? — спросила я.

— Готовы, — ответили подруги.

— На счёт три, — сказала я. — Раз… два… три…

Мы отпустили фонарики. Они взлетели в небо — четыре огонька, четыре надежды. Я смотрела, как они поднимаются всё выше, как становятся маленькими точками, как сливаются со звёздами.

— Смотрите, — прошептала Инга. — Как красиво.

— Это они, — сказала Кристина. — Они смотрят на нас.

— И улыбаются, — добавила Ольга.

Я смотрела на фонарики, и слёзы текли по щекам. Но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы любви, слёзы памяти, слёзы надежды. Я знала, что они там, наверху, смотрят на нас. И они хотят, чтобы мы жили. Чтобы мы были счастливы. Чтобы мы помнили, но не застывали в горе.

Алексей стоял рядом, держал меня за руку. Я чувствовала тепло его пальцев, его присутствие, его любовь. И я знала, что он будет рядом. Всегда.

— Спасибо тебе, — прошептала я. — За этот вечер. За то, что ты здесь. За то, что ты есть.

— Не за что, — ответил он. — Я рад, что ты позволила мне быть частью этого.

Мы стояли на балконе, смотрели, как фонарики улетают в ночное небо, и я думала о том, что этот вечер стал для меня чем-то большим, чем просто ужин с подругами. Он стал прощанием. И началом. Прощанием с прошлым, с болью, с виной. И началом новой жизни. Жизни, в которой есть память, но нет отчаяния. Жизни, в которой есть любовь. Жизни, в которой есть надежда.

— Дашка, — сказала Инга, когда фонарики исчезли из виду. — Мы всегда будем рядом. Что бы ни случилось.

— Я знаю, — ответила я. — И я всегда буду рядом.

— Обещаешь? — спросила Кристина.

— Обещаю, — я посмотрела на подруг, на Алексея, на небо, где растворились наши фонарики. — Обещаю.

Мы вернулись в комнату, допили шампанское, доели оливье. Смеялись, вспоминали, мечтали. О том, что будет. О том, как мы встретим следующий Новый год. Вместе. Обязательно вместе.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала я, когда подруги стали собираться. — Вы — моя семья. Самая лучшая. И я вас люблю.

— Мы тебя тоже любим, — ответила Инга, обнимая меня. — Держись.

— Ты у нас молодец, — Кристина поцеловала меня в щёку. — Сильная.

— Мы справимся, — сказала Ольга, и её объятие было крепким, надёжным. — Вместе.

Они ушли, и я осталась на кухне с Алексеем. Смотрела на опустевший стол, на догорающие свечи, на недопитое шампанское. И чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от шампанского. От того, что этот вечер был. Что мы были вместе. Что мы помнили. Что мы надеялись.

— Ты как? — спросил Алексей, подходя ко мне.

— Хорошо, — ответила я, и это была правда. — Впервые за долгое время — хорошо.

— Я рад, — он обнял меня, прижал к себе. — Ты справилась.

— Мы справились, — поправила я. — Все.

Я посмотрела в окно. В небе всё ещё мерцали звёзды, и мне казалось, что я вижу среди них четыре огонька. Наши фонарики. Нашу надежду.

— Алексей, — сказала я. — Ты веришь, что они нас слышат?

— Верю, — ответил он. — Я верю, что они смотрят на нас и радуются. Что мы вместе. Что мы помним. Что мы живём.

— Я буду помнить их всегда, — сказала я. — Всегда.

— И я буду рядом, — он поцеловал меня в лоб. — Всегда.

Мы стояли у окна, смотрели на звёзды, и я чувствовала, как внутри, вместе с памятью, растёт что-то ещё.

— С старым Новым годом, — сказала я.

— С старым Новым годом, — ответил он.

За окном занимался новый день. День, в котором была боль, но была и надежда. День, в котором мы будем помнить, но не дадим памяти уничтожить себя. День, в котором мы будем жить. Ради них. Ради себя. Ради нас.

Я взяла брелок-самолётик, сжала в руке. Маленький, серебряный, он лежал на ладони, и я чувствовала его тепло. Надежда. Она была здесь, в этом маленьком предмете, в этих людях, в этом вечере. Она была со мной. Всегда.

— Пойдём спать, — сказал Алексей.

— Пойдём, — ответила я.

Мы выключили свет, и комната погрузилась в темноту. Но я знала, что в этой темноте есть свет. Свет памяти, свет любви, свет надежды. И он никогда не погаснет.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без страхов. Только тепло его рук, только ровное дыхание, только сердце, которое билось в такт с моим.

А в небе всё ещё мерцали звёзды. И четыре огонька, которые мы отпустили, улетали всё дальше, в бесконечность, туда, где они, наши подруги, смотрели на нас и улыбались. И я знала, что они будут смотреть всегда. И что они хотят, чтобы мы были счастливы.

И я буду. Ради них. Ради себя. Ради нас.

— Спокойной ночи, девчонки, — прошептала я. — Я вас люблю.

И мне показалось, что я услышала их голоса. Тихо, едва слышно, но они были. И они говорили: «Мы тебя тоже любим. Живи. Будь счастлива. Мы всегда с тобой».

Я улыбнулась и провалилась в сон. Самый спокойный за эти дни. Потому что я знала: они со мной. Они всегда будут со мной. В моём сердце, в моей памяти, в моей жизни. Навсегда.