Глава 4

Чат назвали просто — «Четыре». Без пафоса, без лишних слов. Четыре. Те, кто остался. Те, кто не сел в тот самолёт.

Инга создала его на второй день, когда стало понятно, что новостей не будет ни через час, ни через два, ни через сутки. Когда тишина в эфире стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

— Нам нужно держаться вместе, — сказала она по телефону, и в её голосе впервые не было командирских ноток. Только усталость и какая-то странная, непривычная мягкость. — По отдельности мы сойдём с ума.

Я сидела на кухне у Алексея, пила остывший чай и смотрела, как в телефоне появляется новое уведомление. «Четыре». Инга добавила меня, Кристину, Ольгу. И написала первое сообщение:

«Девочки, мы здесь. Давайте договариваться, что созваниваемся каждый вечер. В одно и то же время. Чтобы знать, что все в порядке».

Кристина ответила первой. Коротко, как всегда: «Хорошо. Во сколько?»

«В девять», — предложила Инга.

«Я смогу», — это Ольга.

Я посмотрела на время. До девяти оставалось ещё два часа. Я написала: «Договорились». И убрала телефон.

Алексей вошёл на кухню с папкой в руках. На нём была футболка и домашние штаны, и без формы он выглядел моложе, почти по-мальчишески. Волосы были слегка влажными — видимо, только что из душа.

— Вам пришло временное удостоверение, — сказал он, протягивая папку. — И ещё кое-что. Я съездил в отделение, забрал документы. Вам не пришлось самой тащиться.

Я взяла папку, открыла. Внутри лежало моё временное удостоверение — тот самый тонкий лист с печатью, который теперь заменял мне паспорт. Рядом — справка о краже, копия заявления, несколько других бумаг, смысла которых я не понимала.

— А это? — я указала на толстый конверт.

— Страховка. Вы говорили, что билет был застрахован. Я взял бланки заявления, заполнил образец. Вам останется только переписать и отправить.

Я подняла на него глаза. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня с лёгкой, чуть виноватой улыбкой.

— Вы… вы сделали это всё для меня?

— Не всё. Я просто съездил в отделение по пути. Мне было не сложно.

— Алексей, — я положила папку на стол. — Вы уже сделали для меня больше, чем любой другой человек на моём месте. Я даже не знаю, как вас благодарить.

— Не надо меня благодарить, — он сел напротив, взял мою остывшую чашку и налил в неё свежего чая из заварочника. — Лучше скажите, как вы себя чувствуете.

Я задумалась. Как я себя чувствую? Этот вопрос задавали мне уже раз сто, и каждый раз я не знала, что ответить. Как можно описать чувство, когда часть тебя висит где-то над океаном, неизвестно где, неизвестно как?

— Как зомби, — честно сказала я. — Встаю, хожу, говорю, но внутри — пустота. Как будто меня выскребли ложкой.

Он кивнул, не выказывая ни удивления, ни жалости.

— Это нормально. Шок. Организм защищается.

— Я знаю. — Я взяла чашку, согрела ладони. — Инга говорит, что мы будем созваниваться каждый вечер. Она создала чат.

— Это хорошая идея. Вам нужно держаться вместе.

— Вы так думаете?

— Уверен. — Он откинулся на спинку стула. — Когда случается такое, люди либо сближаются, либо расходятся навсегда. Слишком больно смотреть друг на друга, слишком много напоминаний. Но если вы сможете остаться вместе, вам будет легче.

Я смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Неделю назад я не знала этого человека. А теперь он сидел на моей — нет, на своей кухне, пил со мной чай и говорил такие важные, такие правильные вещи.

— А вы? — спросила я. — Вы сблизились или разошлись?

Он понял, о чём я спрашиваю. О друге, который был в коме.

— Сблизились. — Он улыбнулся уголками губ. — Мы теперь как братья. Он говорит, что я спас ему жизнь. А я говорю, что он просто упрямый, как сто чертей.

— Может, и мои подруги такие же упрямые.

— Может быть.

Мы замолчали. За окном темнело, и в кухне зажёгся свет, который Алексей, наверное, включал автоматически, потому что сам не заметил, как щёлкнул выключателем. На столе стояла маленькая ёлочная игрушка — стеклянный шарик, который он почему-то не повесил на ёлку, а оставил здесь. В нём отражался свет, и я смотрела на это отражение, думая о том, что где-то там, за окнами, за снегом, за облаками, есть океан. И есть самолёт. И есть они.

— Я помогу вам с заявлением, — сказал Алексей, нарушая тишину. — Если хотите, конечно.

— Хочу, — ответила я, и это было правдой. Мне нужно было чем-то занять руки, чем-то занять мысли. Бездействие сводило с ума.

Он достал из папки бланки, разложил на столе. Объяснял, что писать, куда, в какие сроки отправлять. Говорил он спокойно, размеренно, и его голос действовал на меня как успокоительное. Я слушала, кивала, заполняла графы. И постепенно чувствовала, как внутри что-то успокаивается. Не потому, что страхи ушли, а потому, что я делала хоть что-то. Что-то, что имело смысл.

— Вы хорошо пишете, — заметил он, когда я закончила.

— Спасибо. — Я отложила ручку. — Я копирайтер. То есть… была. Сейчас, наверное, уже нет. Не знаю, когда смогу вернуться к работе.

— Вернётесь. Всему своё время.

Я посмотрела на часы. Половина девятого. Через полчаса — первый созвон в «Четырёх».

— Я, наверное, пойду в комнату, — сказала я. — Скоро звонить.

— Конечно. — Он поднялся, собрал бумаги, аккуратно сложил их в папку. — Если захотите побыть одна — я не буду мешать. Если захотите, чтобы я был рядом — я на кухне.

Я кивнула и пошла в свою комнату. Села на кровать, взяла телефон. В чате было уже несколько сообщений — Инга писала о том, что пыталась связаться с авиакомпанией, но линия была перегружена. Кристина спрашивала, есть ли у кого-то новости. Ольга молчала.

Я написала: «У меня ничего нового. Жду».

Ровно в девять пришёл видеозвонок от Инги. Я приняла, и на экране появилось её лицо — бледное, без макияжа, с красными глазами. Она сидела на диване, закутанная в плед, и рядом с ней на столике стояла чашка, из которой, наверное, давно уже ничего не пили.

— Дашка, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты как?

— Держусь, — ответила я. — А ты?

— Тоже. — Она отвела взгляд, и я поняла, что она только что плакала. — Сейчас Кристину добавим.

Кристина появилась через несколько секунд. Она была в больничной пижаме, на голове у неё был закреплён какой-то странный компресс — видимо, то, что прописали после сотрясения. Лицо у неё было осунувшееся, под глазами залегли тени.

— Привет, — сказала она, и голос её был слабым, каким-то детским. — Я выгляжу ужасно?

— Ты выглядишь как человек, который только что вылез из больницы, — сказала Инга. — Имеешь право.

— Ольга ещё не подключилась? — спросила я.

— Сейчас позвоню ей, — Инга набрала ещё один номер, и через минуту на экране появилось четвёртое окошко.

Ольга была дома. Я узнала её кухню — светлую, с жёлтыми шторами, которые она сама сшила. На ней был домашний свитер, волосы собраны в пучок. Она сидела, обхватив чашку руками, и смотрела куда-то в сторону.

— Оль, ты как? — спросила Кристина.

— Нормально, — ответила Ольга, и в этом «нормально» было столько боли, что у меня сжалось сердце.

Мы замолчали. Четыре женщины на четырёх экранах, каждая в своей комнате, в своём городе, со своей болью. Нас объединяло одно — мы не сели в тот самолёт. И это «не сели» стало нашей общей судьбой, нашим общим проклятием, нашей общей надеждой.

— Я звонила в авиакомпанию, — первой нарушила молчание Инга. — Трубу никто не берёт. Горячая линия перегружена. Я оставила заявку на обратный звонок, но пока тишина.

— Я тоже звонила, — сказала Кристина. — То же самое.

— А я смотрела новости, — тихо сказала Ольга. — Они ничего не говорят. Только что поиски продолжаются. И что информации нет.

— Нет информации — это уже информация, — сказала Инга, и я поняла, что она пытается нас успокоить. — Если бы что-то нашли, сообщили бы.

— Или не сообщили бы, — возразила Кристина. — Иногда скрывают, пока не уведомят родственников.

— Крис, не надо, — попросила я. — Давайте не будем накручивать друг друга.

— А что нам остаётся? — в голосе Кристины появилась горечь. — Сидеть и ждать? Я уже сошла с ума. Я каждые пять минут обновляю новостную ленту. Я… — она замолчала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза.

— Крис, — Инга заговорила мягко, почти шёпотом. — Послушай меня. Мы ничего не можем сделать. Мы не можем повлиять на поиски. Мы не можем ускорить новости. Единственное, что мы можем, — это быть здесь друг для друга. И ждать. Вместе.

— Я устала ждать, — сказала Кристина. — Я устала бояться. Я устала просыпаться каждое утро и надеяться, что сегодня появится новость. И засыпать, когда новости нет.

— Мы все устали, — сказала Ольга, и её голос дрогнул. Она говорила мало, но каждое её слово было как удар. — Но мы должны держаться. Ради них. Если они вернутся, они должны знать, что мы были сильными.

— А если не вернутся? — спросила Кристина, и в этом вопросе было столько отчаяния, что я не выдержала.

— Вернутся, — сказала я, и в голосе моём прозвучала такая уверенность, что я сама в неё поверила. — Они вернутся. Я знаю.

— Откуда ты знаешь? — спросила Инга, и в её взгляде я увидела надежду, которую она пыталась спрятать.

— Потому что они не могут не вернуться. Потому что это Маша, Женя и Лера. Потому что… потому что я осталась здесь, а это значит, что кто-то или что-то хотело, чтобы я была здесь. И если я здесь, то и они должны быть там. Живые. Целые. Они вернутся.

Я говорила это, и слёзы текли по моим щекам, но я не вытирала их. Пусть видят. Пусть знают, что я не железная. Что я боюсь так же, как они. Но я выбираю надежду. Потому что если не надеяться, то зачем тогда всё это?

— Даша права, — сказала Ольга после долгой паузы. — Мы должны надеяться. И ждать. И быть здесь друг для друга.

— Договорились, — кивнула Инга. — Каждый день в девять вечера мы созваниваемся. Рассказываем, что узнали. Поддерживаем друг друга. И верим.

— Верим, — повторила Кристина. — Хотя это сложно.

— Никто не говорил, что будет легко, — сказала я. — Но мы справимся. Мы же всегда справлялись.

Мы ещё немного поговорили о том, кто что делал за день, кто с кем разговаривал, кто какие новости слышал. Инга рассказывала, что её начальник, тот самый, который не подписал документы, теперь ходит сам не свой. Она сказала ему, что из-за него она не полетела, и он сначала не понял, а когда понял — побелел.

— Он теперь каждые два часа звонит, спрашивает, есть ли новости, — сказала Инга, и в её голосе прозвучало что-то похожее на злорадство. — Сказал, что чувствует себя виноватым.

— Он и должен чувствовать, — буркнула Кристина. — Из-за него ты осталась.

— Может, это и к лучшему, — тихо сказала Ольга. — Может, мы все остались не просто так.

Я задумалась над её словами. Не просто так. Что, если в этой случайности — в краже, в аварии, в начальнике-тиране — есть какой-то смысл? Какой-то план, который мы не понимаем, но который когда-нибудь откроется?

— Оль, ты веришь в судьбу? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она. — Но я верю, что ничего не происходит просто так.

Мы попрощались, договорившись созвониться завтра в то же время. Я отключила телефон и долго сидела, глядя на тёмный экран. В комнате было тихо, только за окном шумел ветер, да где-то на кухне тихо играло радио.

Я вышла в коридор. В квартире горел только ночник, но из кухни пробивался свет. Я заглянула — Алексей сидел за столом с чашкой чая и читал что-то в телефоне. Увидев меня, он поднял голову.

— Как вы?

— Нормально. — Я села напротив. — Поговорили. Вроде стало легче.

— Это хорошо. — Он отложил телефон. — Хотите чаю?

— Давайте.

Он встал, налил мне чай, поставил передо мной. Я взяла чашку, согрела ладони. За окном всё так же шумел ветер, и снег бился в стекло, словно просился внутрь.

— Алексей, — сказала я. — А вы верите, что ничего не происходит просто так?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— В каком смысле?

— Ну, вот меня обокрали. Кристина с Ольгой попали в аварию. Ингу не отпустили с работы. Мы все остались. А они улетели. И теперь… — я запнулась. — Может, в этом есть какой-то смысл? Может, нас кто-то или что-то удержало?

Он долго молчал, потом сказал:

— Я не знаю, есть ли в этом смысл. Но я знаю, что вы здесь. И это факт. А что с этим фактом делать — решать вам.

— То есть вы не верите?

— Я верю в то, что вижу. А вижу я девушку, которая пережила шок, потеряла близких, но не сломалась. И которая ищет смысл там, где его, может быть, нет. — Он помолчал. — Или есть. Я не знаю. Но я знаю, что иногда лучше не искать смысл, а просто жить. День за днём. Минута за минутой.

— А если я не умею просто жить? Если мне нужно знать зачем?

— Тогда ищите. — Он улыбнулся. — И, может быть, найдёте. А может быть, поймёте, что смысл не в том, почему вы остались, а в том, что вы делаете теперь.

Я задумалась над его словами. Что я делаю теперь? Сижу на кухне у почти незнакомого мужчины, пью чай, жду новостей, которые, может быть, никогда не придут. Это и есть моя жизнь теперь? Ожидание?

— Алексей, — спросила я. — А вы не боитесь, что я застряну у вас? Что буду сидеть здесь неделями, месяцами, пить ваш чай и ждать?

— Не боюсь. — Он сказал это так просто, будто речь шла о погоде за окном. — У меня много чая.

Я рассмеялась. Не громко, не надрывно — тихо, почти неслышно. Но это был смех. Первый за эти дни.

— Спасибо, — сказала я. — За всё. За чай, за комнату, за… за то, что вы есть.

— Даша, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего моё сердце сделало кульбит. — Вы не должны меня благодарить. Я делаю это не ради благодарности.

— А ради чего?

Он помолчал, потом сказал:

— Я не знаю. Может быть, потому что не могу иначе.

Мы сидели на кухне, пили чай, и снег всё так же бился в окно. А я думала о том, как странно устроена жизнь. Неделю назад я не знала этого человека. А теперь он стал для меня чем-то большим, чем просто полицейский из аэропорта. Он стал моим якорем. Тем, кто держит меня на плаву, когда всё вокруг рушится.

Следующие дни потекли по одному и тому же сценарию. Утро начиналось с проверки новостей — я открывала ленту, вбивала в поиск номер рейса, читала одни и те же заголовки: «Поиски продолжаются», «Информации нет», «Родственники ждут». Потом завтрак — Алексей готовил яичницу или кашу, ставил передо мной тарелку и смотрел, как я ковыряюсь в еде. Потом он уезжал на работу, а я оставалась одна.

Я пыталась чем-то занять себя. Убирала в комнате, мыла посуду, даже пыталась читать — но слова расплывались перед глазами, и я ловила себя на том, что в десятый раз перечитываю одну и ту же страницу. Иногда я выходила на улицу, бродила по незнакомым улицам, смотрела на чужие ёлки в окнах, на счастливые лица прохожих, и чувствовала себя призраком. Я была здесь, но не здесь. Я была нигде.

Каждый вечер в девять мы созванивались в «Четырёх». Кристина рассказывала, как ей надоело сидеть с компрессом на голове, как она мечтает его снять и выйти на улицу. Инга делилась новостями — она обзванивала все возможные инстанции, пыталась узнать хоть что-то через свои связи, но везде получала один и тот же ответ: «Информации нет». Ольга молчала, но её молчание было красноречивее любых слов.

— Я вчера звонила в посольство, — сказала Инга на третий вечер. — Там сказали, что поиски продолжаются, но погода в районе крушения плохая, и это затрудняет работу.

— Крушения? — переспросила Кристина. — Они уже говорят о крушении?

— Не о крушении, о районе, где пропала связь, — поправила Инга. — Я неправильно выразилась.

— Но они всё равно ищут обломки, — сказала Кристина. — Значит, они считают, что самолёт…

— Крис, не надо, — попросила я. — Не надо додумывать.

— А что мне остаётся? — голос Кристины сорвался. — Я сижу здесь, с этой дурацкой повязкой, и ничего не могу сделать. Я не могу полететь туда, не могу помочь в поисках, не могу даже узнать, что случилось. Я просто сижу и жду. И схожу с ума.

— Мы все сходим с ума, — сказала Ольга. — Но мы должны держаться. Для них.

— Для них, — эхом отозвалась Инга.

— Для них, — повторила я.

Мы замолчали. Четыре женщины на четырёх экранах, каждая в своей комнате, каждая со своей болью. Но вместе. Вместе.

Алексей возвращался с работы поздно, иногда уже за полночь. Я слышала, как он открывает дверь, как разувается, как идёт на кухню, ставит чайник. Иногда я выходила к нему, и мы сидели на кухне, пили чай, разговаривали. Обо всём и ни о чём.

Он рассказывал о своей работе, о том, как проходит дежурство, о людях, которые приходили в аэропорт, чтобы узнать о своих близких. Он говорил, что в отделении организовали круглосуточную горячую линию, что психологи работают с семьями, что приехали специалисты из Москвы.

— Много людей? — спросила я однажды.

— Много. — Он помолчал. — И каждый день приходят новые. Родственники, друзья, знакомые. Все хотят знать.

— А вы им что говорите?

— Правду. Что мы ничего не знаем. Что поиски продолжаются. Что нужно ждать.

— А они верят?

— Некоторые верят. Некоторые нет. Некоторые… некоторые просто не могут принять, что ничего не могут сделать.

Я смотрела на него и думала о том, как тяжело, наверное, каждый день смотреть в глаза людям, которые потеряли близких, и говорить им, что ничего не известно. Как тяжело сохранять спокойствие, когда внутри всё кипит. Как тяжело оставаться человеком, когда вокруг столько боли.

— Вам тяжело? — спросила я.

— Мне? — он удивился. — Нет. Я просто делаю свою работу.

— Не просто. Вы же не робот. Вы видите их боль, вы чувствуете её. И вы не можете помочь.

Он долго молчал, потом сказал:

— Вы правы. Иногда тяжело. Но я стараюсь не думать об этом. Я просто делаю то, что должен.

— Как и я, — сказала я. — Я просто жду. И надеюсь. И стараюсь не думать о том, что будет, если…

— Не надо, — перебил он. — Не надо думать о том, что будет. Думайте о том, что есть. Вы здесь. Вы живы. Ваши подруги — они там, но они тоже живы. Пока мы не знаем обратного, мы имеем право надеяться.

— Вы правда в это верите? — спросила я, глядя ему в глаза.

— Верю, — сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я верю, что пока мы надеемся, ничего не потеряно.

Я смотрела на него, и в его глазах я видела что-то такое, что заставляло моё сердце биться чаще. Не от страха, не от тревоги — от чего-то другого. От того, что я начинала чувствовать к этому человеку что-то большее, чем благодарность.

— Алексей, — сказала я. — Вы когда-нибудь влюблялись?

Он удивился вопросу, но не отвёл взгляда.

— Влюблялся, — ответил он. — Один раз.

— И что случилось?

— Ничего. — Он усмехнулся. — Она вышла замуж за другого. А я остался один.

— Вам было больно?

— Было. Но прошло. Всё проходит.

— Не всё, — возразила я. — Любовь не проходит.

— Может быть. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. — Может быть, не проходит.

Мы сидели на кухне, пили чай, и снег всё так же бился в окно. А я думала о том, что, возможно, этот Новый год, который я так старательно профукала, преподносит мне подарок, о котором я даже не мечтала. Не взамен потерянного, нет. Просто — вместе с ним. Рядом. В этой маленькой кухне, с этим человеком, который стал для меня важнее, чем я готова была себе признаться.

Но я не могла позволить себе думать об этом. Не сейчас. Не тогда, когда мои подруги висели где-то над океаном, неизвестно где, неизвестно как. Не тогда, когда каждая минута ожидания была мукой. Не тогда, когда я не имела права быть счастливой, пока они страдали.

— Мне пора спать, — сказала я, поднимаясь. — Завтра рано вставать.

— Хорошо. — Он тоже встал. — Спокойной ночи, Даша.

— Спокойной ночи, Алексей.

Я пошла в свою комнату, но у двери остановилась.

— Алексей, — обернулась я. — Спасибо вам. За то, что вы есть.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти родное.

— Спасибо вам, Даша. За то, что вы здесь.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла, слушая, как бьётся сердце. За стеной было тихо, только слышно, как Алексей ходит по кухне, моет чашки, выключает свет.

Я легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. За окном всё так же падал снег, и я думала о том, что где-то там, над океаном, возможно, тоже идёт снег. Или дождь. Или светит солнце. Я не знала. Я ничего не знала.

Но я знала одно: я не одна. У меня есть подруги, которые ждут вместе со мной. У меня есть Алексей, который стал моим якорем. И у меня есть надежда. Та самая, которая, по его словам, умирает последней.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без снов. Только белая пустота и тишина.

А где-то в другой комнате Алексей сидел на подоконнике, смотрел на падающий снег и думал о девушке, которая спала за стеной. О её синих глазах, о её тихом смехе, о её боли, которую она пыталась скрыть. Он знал, что это не время. Что сейчас не место для таких мыслей. Но он ничего не мог с собой поделать.

Он смотрел на снег и думал о том, что в этом хаосе, в этой боли, в этом ожидании он нашёл что-то, чего не искал. Или искал всю жизнь, сам не зная об этом.

Он погасил свет и ушёл в свою комнату, оставив в коридоре гореть маленький ночник. Чтобы, если Даша проснётся среди ночи, она знала — она не одна.

А за окном продолжал падать снег, укрывая город белым одеялом, стирая границы между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием, между двумя людьми, которые оказались в одной квартире в канун Нового года, когда весь мир замер в ожидании чуда.