Глава 5

Утро началось с того, что я проснулась от звука закрывающейся входной двери. Алексей ушёл на дежурство, оставив на кухонном столе чайник с горячей водой, тарелку с бутербродами, накрытую плёнкой, и записку: «Не забывайте завтракать. И звоните, если что-то понадобится».

Я взяла записку, прочитала её дважды. Почерк у него был аккуратный, чуть старомодный — с наклоном, с длинными хвостиками у букв. Так раньше писали в школе на уроках чистописания. Я улыбнулась, сама не заметив как, и убрала листок в карман джинсов. Зачем? Сама не знала. Просто захотелось оставить.

Завтракать не хотелось, но я заставила себя съесть половинку бутерброда и выпить чашку чая. Организм требовал еды, даже если мозг отказывался её принимать. За окном светало — медленно, неохотно, словно день тоже не хотел начинаться. Снегопад прекратился, и город лежал под белым одеялом, притихший, замерший в ожидании.

Я села за ноутбук — Алексей дал мне свой старый, сказал, что всё равно не пользуется. Экран засветился, и я уставилась на рабочий стол, на иконки программ, которые значили так много ещё неделю назад и так мало теперь.

Копирайтинг. Моя профессия, моё ремесло, моя любовь и моё проклятие. Я писала тексты для сайтов, для соцсетей, для рекламных кампаний. Я умела убеждать людей покупать то, что им не нужно, верить в то, чего нет, чувствовать то, что им навязывали. Я создавала иллюзии словами. Иронично, не правда ли? Теперь я сама жила в иллюзии, в ожидании чуда, которое, возможно, никогда не случится.

Я открыла почту. Тридцать семь непрочитанных писем. Большинство — от клиентов, которые ждали тексты, правки, новые идеи. Одно — от начальницы, вежливое, осторожное: «Дашенька, мы всё понимаем, отдыхайте, но если сможете взять пару заказов… мы тут совсем зашиваемся». Я перечитала его дважды. Работа. Способ занять голову. Способ не думать постоянно, каждую секунду, каждую минуту о том, что там, над океаном.

Я взяла телефон. Чат «Четыре» молчал — было ещё рано, подруги наверняка спали. Вчерашний созвон закончился поздно, Кристина долго не могла успокоиться, Ольга молчала, Инга пыталась быть бодрой, но голос у неё срывался. Я заснула только под утро, и теперь голова была тяжёлой, мысли — вязкими.

Я написала в общий чат: «Девочки, я решила выйти на работу. Удалённо. Надо чем-то заняться».

Ответ пришёл через минуту. Инга: «Правильно. Держись». Кристина: «Я тоже попробую. Надо разгружать голову». Ольга: «Молодец, Даш».

Я закрыла чат и снова уставилась на экран. Первое письмо — от интернет-магазина косметики. Нужен текст для новогодней распродажи. Новогодней. Я посмотрела на календарь в углу экрана. 28 декабря. Через три дня — Новый год. Тот самый, который мы должны были встречать на море, под пальмами, с шампанским и фейерверками на пляже. А теперь я сижу в чужой квартире, в чужом городе, и должна писать про скидки на тональные кремы.

Я открыла документ, посмотрела на пустой лист. Курсор мигал, насмехался, ждал. Руки замерли над клавиатурой. Я знала, что нужно писать: «Новый год — время чудес», «Подарите себе сияние», «Будьте неотразимы в праздничную ночь». Но слова не шли. Они казались фальшивыми, пустыми, ненужными.

Я закрыла документ, открыла другой. Текст для туристического агентства. «Зимний отдых на море: лучшие предложения». Я смотрела на эти слова, и перед глазами вставали лица подруг. Маша, которая выбирала отель, Женя, которая мечтала о закатах, Лера, которая уже представляла, как будет загорать. И я — та, которая должна была быть с ними.

Я отодвинула ноутбук, встала из-за стола. Подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном был чужой двор, чужие машины, чужая жизнь. А где-то там, за облаками, над океаном, были они. Живые или… нет. Я не знала. И это незнание было хуже любой правды.

Я вернулась к ноутбуку, открыла новостную ленту. Всё то же: «Поиски самолёта продолжаются», «Обломков не обнаружено», «Родственники пропавших пассажиров ждут новостей». Ничего нового. Ничего, что могло бы дать надежду или, наоборот, поставить точку. Только тишина. Тягучая, бесконечная тишина.

Я закрыла новости, открыла документ с текстом для косметики. «Новый год — время чудес». Я начала печатать. Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы. Я писала о сияющей коже, о праздничном макияже, о том, как важно чувствовать себя красивой в главную ночь года. И чувствовала себя лицемеркой. Какое мне дело до тональных кремов и блесков для губ, когда мои подруги…

Я остановилась, перечитала написанное. Текст был хорошим. Профессиональным. Таким, за который обычно платили деньги. Но он был мёртвым. В нём не было меня. Была только оболочка, только слова, которые я могла написать с закрытыми глазами.

Я отправила текст заказчику, открыла следующее письмо. И так — час за часом, слово за словом. Я работала, как автомат: нажимала клавиши, строила предложения, вставляла ключевые слова. Голова постепенно отключалась, и это было облегчением. Когда я писала, я не думала. Не думала о них, об океане, о самолёте. Только о тексте. О словах. О буквах, которые складывались в строки, строки — в абзацы, абзацы — в готовые статьи.

К обеду я закончила три заказа. Выпила чай, съела ещё полбутерброда. Почувствовала, что устала, но эта усталость была другой — не той, пустой, выматывающей, от которой хочется лечь и не вставать. Это была усталость от работы, привычная, почти приятная. Как после долгой прогулки.

Я посмотрела на часы. Половина второго. Алексей, наверное, сейчас на обеде. Я вспомнила его записку, его почерк, его улыбку, когда он уходил утром. И вдруг поймала себя на мысли, что скучаю. Скучаю по его голосу, по его спокойствию, по его присутствию. Эта мысль испугала меня. Нет, не испугала — смутила. Я не имела права скучать. Не имела права чувствовать что-то, кроме боли и ожидания. Мои подруги там, а я здесь, и я… я скучаю по мужчине, которого знаю всего несколько дней.

Я взяла телефон, чтобы отвлечься, и увидела сообщение от Алексея: «Как вы? Не забыли пообедать?»

Я улыбнулась. Написала: «Не забыла. Работаю. А вы?»

Ответ пришёл быстро: «Тоже. У нас тут небольшое затишье. Может, выйдете на кофе? Я через час освобожусь. Рядом есть хорошее место».

Я замерла. Кофе. Выйти из квартиры. Увидеть его. Не в домашней обстановке, не в коридоре между комнатами, а… на нейтральной территории. Как два человека, которые… которые что? Друзья? Знакомые? Я не знала, как назвать то, что между нами происходило.

«Я подумаю», — ответила я.

«Я заеду через час. Если не захотите — не обижусь», — написал он.

Я отложила телефон и уставилась в потолок. Выйти? Не выйти? С одной стороны, мне хотелось остаться в этой квартире, в этой тишине, в этой безопасности. С другой — я чувствовала, что ещё немного, и я сойду с ума в четырёх стенах. Мне нужно было увидеть людей, услышать другие голоса, почувствовать, что мир существует не только в моей голове и в новостной ленте.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Бледное лицо, круги под глазами, волосы, собранные в небрежный пучок. Я выглядела так, как чувствовала себя — потерянной, уставшей, чужой. Но что-то внутри заставило меня распустить волосы, расчесать их, надеть не домашний свитер, а нормальную кофту. Не макияж — на него у меня не было сил, но хотя бы привести себя в порядок.

Когда в дверь позвонили, я уже была готова. Открыла — на пороге стоял Алексей. В форме, с планшетом в руке, с лёгкой улыбкой на лице.

— Выглядите хорошо, — сказал он, и я не поняла, шутит он или говорит серьёзно.

— Вы льстите, — ответила я, выходя в коридор.

— Нисколько. Пойдёмте?

Мы вышли на улицу, и я вдохнула холодный воздух полной грудью. Город после снегопада был ослепительно белым, чистым, словно только что родившимся. Снег скрипел под ногами, солнце — редкий гость в этом декабре — пробивалось сквозь облака, и его лучи рассыпались по сугробам миллиардами искр.

— Красиво, — сказала я, щурясь.

— Да, — ответил Алексей, но смотрел он не на снег.

Мы пошли по улице, и я чувствовала, как напряжение, которое накопилось за эти дни, понемногу отпускает. Может быть, из-за свежего воздуха. Может быть, из-за солнца. Может быть, из-за того, что рядом шёл человек, который не задавал лишних вопросов, не требовал объяснений, не смотрел на меня с жалостью. Он просто был рядом.

Кафе оказалось маленьким, уютным, спрятанным во дворах. На входе висела вывеска с рукописным названием, в окнах горели свечи, изнутри доносилась музыка — тихая, негромкая. Мы вошли, и нас встретил аромат свежего кофе и корицы.

— Здесь хорошо, — сказала я, оглядываясь.

— Я часто сюда забегаю в перерывах, — Алексей помог мне снять куртку. — Хозяйка — бывшая бариста, знает толк в кофе.

Мы сели за столик у окна. Я смотрела на улицу, на прохожих, которые спешили по своим делам, на детей, лепивших снеговика во дворе, на машины, медленно ползущие по заснеженной дороге. Обычная жизнь. Та, которая продолжалась, несмотря ни на что.

— Вы сегодня работали? — спросил Алексей, когда нам принесли кофе.

— Да. Три заказа сделала. — Я взяла чашку, согрела ладони. — Клиенты ждали.

— И как? Помогло?

Я задумалась. Помогло ли? Отвлекло — да. Заставило думать о словах, а не о новостях — да. Но помогло ли? Я не знала.

— На время — да, — ответила я честно. — А потом возвращаешься в реальность, и всё становится ещё тяжелее.

— Потому что вы позволили себе отвлечься? — он смотрел на меня внимательно, без осуждения.

— Потому что я чувствую себя виноватой, — сказала я, и это было самое честное, что я сказала за последние дни. — Когда я работаю, я не думаю о них. А когда я не думаю о них, мне кажется, что я их предаю.

— Вы не предаёте, — тихо сказал Алексей. — Вы выживаете. И это разные вещи.

Я посмотрела на него. В его глазах не было жалости — только понимание. Такое глубокое, что у меня перехватило дыхание.

— Вы тоже так чувствовали? — спросила я. — Когда ждали друга?

— Да, — он кивнул. — Мне казалось, что если я улыбнусь, если посмотрю фильм, если выпью кофе — значит, я сдался. Значит, я не верю. Но потом я понял, что это не так. Что вера не измеряется количеством страданий.

— А чем она измеряется?

— Тем, что вы не перестаёте ждать. Даже когда улыбаетесь. Даже когда работаете. Даже когда живёте.

Я отпила кофе. Он был горьковатым, с лёгкой кислинкой, и я чувствовала, как тепло разливается по телу. Хороший кофе. Правильный.

— А вы часто сюда ходите? — спросила я, чтобы сменить тему.

— По настроению. — Он тоже сделал глоток. — Иногда в одиночку, иногда с коллегами. Но чаще всего — один.

— Почему?

— Не с кем, — просто ответил он. — Работа, дежурства, сменный график. Не так просто найти человека, который готов подстроиться под такой режим.

— А вы пробовали искать?

— Пробовал. — Он усмехнулся. — Но, видимо, не там искал.

Я улыбнулась, и эта улыбка была настоящей. Не через силу, не сквозь слёзы — просто улыбкой. Алексей заметил это и улыбнулся в ответ.

— Вам идёт, — сказал он.

— Что?

— Улыбка.

Я отвела взгляд. Сердце билось быстрее, и я не знала, как с этим справиться. Я не имела права чувствовать это. Не сейчас. Не тогда, когда они там, а я здесь.

— Алексей, — сказала я, глядя в окно, на снег, на деревья, на небо — куда угодно, только не на него. — Я не могу… я не могу сейчас…

— Я знаю, — перебил он, и голос его был мягким, спокойным. — Я не прошу вас ничего. Я просто… я просто рад, что вы здесь. Рядом.

Я повернулась к нему. В его глазах не было намёка на то, что он ждёт чего-то большего. Только тепло. Только присутствие. Только готовность быть рядом, когда нужно, и отойти, если попросят.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что понимаете.

— Не за что, — он поднял чашку, будто чокаясь. — За вашу улыбку. Пусть она появляется чаще.

Мы сидели в кафе, пили кофе, смотрели на снег за окном. И впервые за эти дни я почувствовала, что могу дышать. Не полной грудью — надрыв всё равно оставался, боль никуда не ушла. Но я могла дышать. И это было много.

— Расскажите о своей работе, — попросил Алексей. — Вы копирайтер, да?

— Да, — я отвлеклась от своих мыслей. — Пишу тексты для сайтов, соцсетей, рекламы. Всё, что связано со словами.

— И вам нравится?

— Раньше — очень. — Я помолчала. — Слова — это сила. Они могут убедить, вдохновить, утешить. Или разрушить. Я люблю работать с ними, чувствовать их, подбирать нужные.

— А сейчас? — он спросил осторожно, без нажима.

— Сейчас слова кажутся пустыми. — Я вздохнула. — Как можно писать о косметике и путешествиях, когда…

Я не закончила. Не нужно было.

— Понимаю, — сказал Алексей. — Но, может быть, это и хорошо. Что вы можете писать. Что вы можете делать что-то привычное, несмотря ни на что.

— Вы думаете?

— Уверен. — Он отставил чашку. — Когда случается такое, важно сохранить опору. Что-то, что было в вашей жизни до. Работа, хобби, привычки. Они помогают не провалиться.

— А если они кажутся ненужными?

— Тогда найдите что-то новое. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела что-то, что заставило моё сердце сжаться. — Но не бросайте то, что любите. Потому что, когда всё закончится, вы захотите вернуться к своей жизни. И важно, чтобы она была.

— Когда всё закончится, — повторила я. — Вы верите, что это закончится?

— Верю. — Он сказал это так просто, так уверенно, что я почти поверила. — Может быть, не так, как мы хотим. Но закончится. И вы вернётесь к своей жизни. К своей работе. К своим словам.

Я смотрела на него, и в груди росло что-то тёплое, что-то, что я не могла назвать. Благодарность? Облегчение? Или то, что я боялась признать даже себе?

— Алексей, — сказала я. — Вы всегда такой… уверенный?

— Нет, — он усмехнулся. — Просто стараюсь быть. Для других. А иногда — для себя.

Мы допили кофе, и Алексей посмотрел на часы.

— Мне пора. Дежурство через пятнадцать минут.

— Да, конечно. — Я начала подниматься, но он остановил меня.

— Посидите. Я оплачу, и мы выйдем.

Я осталась за столиком, наблюдая, как он подходит к стойке, разговаривает с бариста, улыбается ей. Она, девушка лет двадцати пяти, с ярко-рыжими волосами и пирсингом в брови, улыбнулась ему в ответ. Они обменялись парой фраз, и я поймала себя на мысли, что мне почему-то неприятно смотреть на это. Неприятно, что она улыбается ему, что он тратит на неё время, что…

Я одёрнула себя. Что за глупости? Он делает мне одолжение, приютил, помог, а я… я ревную? К бариста? К женщине, с которой он, наверное, просто знаком?

Алексей вернулся, помог мне надеть куртку. На улице снова пошёл снег — мелкий, колючий, злой.

— Проводить вас? — спросил он.

— Не надо, я сама. — Я натянула капюшон. — Вы и так потратили на меня время.

— Это было не зря, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, что заставило меня задержать дыхание. — Я рад, что вы согласились.

— Я тоже, — сказала я, и это было правдой.

Мы постояли немного молча. Снег падал на его плечи, на фуражку, на ресницы. Я хотела стряхнуть снежинку с его лица, но не позволила себе.

— До вечера? — спросил он.

— До вечера, — ответила я.

Он кивнул и пошёл в сторону отделения. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом развернулась и медленно побрела к дому.

Снег скрипел под ногами, ветер дул в лицо, и я чувствовала, как внутри, где-то глубоко, вместе с болью и страхом, растёт что-то ещё. Что-то, чему я не хотела давать имя. Что-то, что не имело права на существование сейчас, когда мои подруги…

Я остановилась посреди улицы, закрыла глаза, подставила лицо снегу. Холод обжигал щёки, и это было хорошо. Хорошо чувствовать что-то, кроме пустоты.

— Простите меня, — прошептала я, обращаясь к ним, к океану, к небу, к кому-то, кто мог меня слышать. — Простите, что я… что я чувствую. Я не должна. Я знаю. Но я не могу…

Снег падал на лицо, таял, смешивался со слезами, которых я не замечала. Я стояла посреди улицы, и прохожие обходили меня стороной, и никто не знал, что я прошу прощения за то, что живу. За то, что дышу. За то, что чувствую.

Я вернулась в квартиру, разделась, села на диван. Телефон мигнул — сообщение от Алексея: «Вы добрались?»

Я ответила: «Да. Спасибо за кофе».

«Всегда пожалуйста. Не работайте слишком много. Отдыхайте».

Я хотела написать что-то ещё, но не знала что. Убрала телефон, открыла ноутбук. Новости — всё те же. Ничего нового. Чат «Четыре» — Инга написала, что сегодня будет раньше, у неё какая-то встреча. Кристина спросила, кто как себя чувствует. Ольга ответила: «Держусь».

Я написала: «Тоже. Была на кофе. С Алексеем».

Инга: «С тем самым?»

Я: «Да».

Кристина: «Как он?»

Я: «Хороший. Спокойный. Помогает».

Инга: «Дашка, только осторожнее. Не влюбись».

Я посмотрела на эти слова, и сердце сжалось. Не влюбись. Слишком поздно. Или не слишком? Я не знала. Я не имела права. Но разве сердце спрашивает права?

Я написала: «Не волнуйтесь. Всё под контролем».

Соврала. Или нет? Я сама не знала.

Вечером, в девять, мы снова созвонились. Инга выглядела уставшей, но бодрой. Кристина сняла компресс — наконец-то, сказала она, голова почти не болит. Ольга сидела на кухне, пила чай, молчала.

— У меня есть новости, — сказала Инга, и мы все напряглись. — Не про самолёт. Про работу. Меня повысили.

— Что? — Кристина округлила глаза. — Среди всего этого?

— Босс, видимо, чувствует себя виноватым, — усмехнулась Инга. — Сказал, что оценил мою преданность делу. Дурак.

— Но это же хорошо, — сказала я. — Хоть что-то хорошее.

— Да, — Инга вздохнула. — Только радоваться как-то не получается. Как можно радоваться, когда…

Она не закончила. Не нужно было.

— Мы будем радоваться за тебя, — сказала Ольга, и это было первое, что она сказала за весь вечер. — Когда всё закончится. А пока — просто знай, что это есть. Что-то хорошее.

Мы помолчали. Потом Кристина спросила:

— Даш, а ты как? Как прошло свидание?

— Это было не свидание, — ответила я, чувствуя, как краснею. — Просто кофе.

— С мужчиной, который тебя приютил, — уточнила Инга. — И который каждый день приносит тебе завтрак в постель.

— Не в постель, на стол, — поправила я. — И он просто помогает.

— Даш, — Инга посмотрела на меня серьёзно. — Ты имеешь право на жизнь. На чувства. На то, чтобы пить кофе с кем-то. Это не предательство.

— Я знаю, — сказала я. — Но мне всё равно кажется, что я не должна…

— Не должна что? — перебила Кристина. — Жить? Чувствовать? Быть счастливой? А что, если они вернутся и увидят, что ты извела себя? Им это будет нужно?

Я молчала. Она была права. Но чувство вины было сильнее логики.

— Мы все чувствуем себя виноватыми, — тихо сказала Ольга. — Я каждую ночь просыпаюсь и думаю: почему я? Почему мы остались, а они нет? За что? Но ответа нет. И, может быть, никогда не будет. И нам нужно научиться жить с этим вопросом.

— Как? — спросила я.

— Не знаю, — призналась Ольга. — Но, наверное, нужно просто жить. День за днём. И надеяться.

Мы попрощались, договорившись созвониться завтра. Я отключила телефон и долго сидела в темноте, глядя на огни за окном. Где-то там, в этом городе, был Алексей. Он дежурил, помогал людям, пил кофе на посту. И думал, наверное, о чём-то своём.

А я сидела в его квартире, в его кресле, и думала о нём. О его улыбке, о его спокойных руках, о его голосе, который стал для меня самым родным за эти дни. И чувствовала себя предательницей. Но ничего не могла с собой поделать.

Поздно ночью, когда Алексей вернулся с дежурства, я вышла на кухню. Он стоял у плиты, грел чайник, и свет от лампы падал на его лицо, делая его мягче, теплее.

— Не спится? — спросил он, увидев меня.

— Не спится, — призналась я. — Можно с вами?

— Конечно. Садитесь.

Я села за стол, наблюдая, как он заваривает чай, достаёт печенье, ставит передо мной чашку. Всё это было таким обычным, таким домашним, что у меня защемило сердце.

— Алексей, — сказала я, когда он сел напротив. — Я хочу вас спросить. Вы… вы считаете, что я имею право на… на что-то? На радость? На чувства? Пока они там?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости.

— Даша, — сказал он. — Вы имеете право на жизнь. На всю жизнь, целиком. Со всеми её чувствами, радостями и горестями. То, что случилось с вашими подругами, не отменяет вашего права жить. Оно просто добавляет к вашей жизни ещё одно чувство — боль. Но боль не должна вытеснять всё остальное.

— А если я не могу?

— Тогда научитесь. — Он взял мою руку, сжал её в своих ладонях. — Потому что если вы перестанете жить, это ничего не изменит для них. Но изменит всё для вас.

Я смотрела на наши руки, на его пальцы, обхватившие мои. Тёплые, надёжные. И чувствовала, как что-то внутри оттаивает. Не боль — она никуда не ушла. Но рядом с ней появилось что-то ещё. Тепло. Надежда. И что-то, что я боялась назвать любовью.

— Я попробую, — сказала я. — Научиться. Жить.

— Попробуйте, — он улыбнулся, отпустил мою руку. — А я буду рядом. Если вы позволите.

— Позволю, — выдохнула я.

Мы пили чай, смотрели на снег за окном, и я впервые за эти дни почувствовала, что, возможно, смогу. Смогу жить. Смогу ждать. Смогу надеяться. И, может быть, даже смогу позволить себе быть счастливой. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь.

Алексей сидел напротив, и его присутствие было таким спокойным, таким правильным, что я почти поверила: всё будет хорошо. Не потому, что я знала это. А потому, что рядом был человек, который верил в это за меня.

— Спокойной ночи, Даша, — сказал он, когда мы допили чай.

— Спокойной ночи, Алексей.

Я пошла в свою комнату, легла в кровать, натянула одеяло. За окном всё так же падал снег, и я смотрела на него, думая о том, что где-то там, над океаном, возможно, тоже идёт снег. Или дождь. Или светит солнце. Я не знала. Но я знала одно: я не одна. У меня есть подруги, которые ждут вместе со мной. У меня есть Алексей, который стал моим якорем. И у меня есть надежда.

И, может быть, это было не так уж мало.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые за эти дни — спокойный, без сновидений. Просто тишина. И где-то на границе сна и яви мне показалось, что кто-то заботливо поправил одеяло, укрывая меня теплее. Но, может быть, это просто показалось.

А за окном продолжал падать снег, укрывая город белым одеялом, стирая границы между прошлым и будущим, между надеждой и отчаянием, между двумя людьми, которые учились жить заново. Вместе. Рядом. Несмотря ни на что.