Глава 6

Телевизор в квартире Алексея включался редко. Я заметила это в первые же дни — он стоял в углу гостиной, присыпанный пылью, словно к нему никто никогда не прикасался. Алексей вообще не был любителем новостей, предпочитая узнавать всё необходимое на работе или из кратких сводок в телефоне. Но после того, как самолёт пропал, телевизор стал моим главным врагом и моим главным наркотиком.

Я включала его каждое утро, едва открыв глаза. Садилась на диван, подтягивала колени к груди и смотрела. Смотрела, как ведущие в идеальных костюмах произносят одни и те же слова: «Поисковая операция продолжается», «Обломков не обнаружено», «Спасатели работают в сложных погодных условиях». Я смотрела на карту океана, где красная точка обозначала последнее известное местоположение самолёта, и пыталась представить, что там сейчас. Холодная вода? Шторм? Тишина? Или, может быть, они уже где-то далеко, на необитаемом острове, ждут спасателей, как в фильмах, которые мы смотрели в детстве?

На четвёртый день после исчезновения в новостях появился эксперт по авиационной безопасности. Пожилой мужчина с умным лицом и седыми висками рассказывал о возможных причинах пропажи. Техническая неисправность. Ошибка пилотирования. Взрыв на борту. Теракт. Он перечислял версии спокойным, профессиональным голосом, словно речь шла о погоде на завтра, а не о судьбе двухсот семидесяти трёх человек.

Я слушала его и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Теракт. Это слово било по сознанию, как молот. Теракт означал, что кто-то сделал это намеренно. Кто-то заложил бомбу. Кто-то ждал, когда самолёт окажется над океаном, чтобы нажать на кнопку. Кто-то хотел, чтобы они не долетели.

Я выключила телевизор и открыла телефон. Соцсети были заполнены постами о пропавшем рейсе. Люди ставили свечи в профилях, писали слова поддержки, делились ссылками на сбор средств для семей. Но были и другие — те, кто строил теории, кто искал виноватых, кто комментировал новости с холодным любопытством, словно речь шла о сериале, а не о реальной трагедии.

Я нашла группу, созданную родственниками пропавших пассажиров. Тысячи человек, объединённых одной болью. Я вступила в неё, не думая, и начала читать.

«Мой муж был на этом рейсе. Он летел в командировку. Мы разговаривали за час до вылета, он сказал, что любит меня. Я не знала, что это будет последний раз».

«Моя дочь летела с подругами. Она так ждала этого отпуска. Купила новое платье, хотела отправить мне фото на пляже».

«Мой брат должен был лететь, но опоздал на регистрацию. Он до сих пор не знает, радоваться ему или плакать».

Я читала эти сообщения, и каждое отзывалось болью в моей груди. Эти люди были такими же, как я. Они ждали, надеялись, боялись. Они прокручивали в голове последние разговоры, последние слова, последние улыбки. Они винили себя, судьбу, Бога, авиакомпанию. Они сходили с ума от неизвестности.

Я написала свой первый пост: «Мои подруги летели этим рейсом. Я должна была лететь с ними, но меня обокрали в аэропорту. Я осталась. Я не знаю, что чувствовать — благодарность или вину. Я просто жду».

Ответы пришли через несколько минут. Незнакомые люди писали слова поддержки, делились своими историями, призывали держаться. Одна женщина, у которой на борту были муж и дочь, написала: «Не вините себя. Вы живы, и это главное. А они вернутся. Должны вернуться».

Я перечитывала её сообщение снова и снова, и слёзы текли по щекам. Должны вернуться. Да. Они должны. Потому что иначе — как? Как жить дальше, зная, что они там, а ты здесь? Как праздновать Новый год, зная, что они не увидят больше ни одного рассвета? Как дышать, когда часть тебя замерла над океаном?

Я зашла на форум, который нашла по ссылке из группы. Там было всё — версии, теории, догадки. Кто-то писал, что самолёт угнали, кто-то — что он упал в море из-за технической неисправности, кто-то — что это был теракт, организованный неизвестной группировкой. Один пользователь, называвший себя «авиаэкспертом», подробно разбирал возможные сценарии, используя технические термины, которых я не понимала. Другой утверждал, что обломки никогда не найдут, потому что океан слишком глубок. Третий писал, что пассажиры могли выжить, если самолёт совершил аварийную посадку на воду.

Я читала всё это, впитывая каждое слово, каждую версию. Моя голова шла кругом, но я не могла остановиться. Мне нужно было знать. Нужно было понять. Нужно было найти хоть что-то, что дало бы надежду.

К трём часам ночи я прочитала сотни сообщений. Я знала имена людей, которых никогда не видела. Я знала, кто на что надеется, кто чего боится, кто во что верит. Я чувствовала себя частью огромной, невидимой общины, которая держалась друг за друга в этом бесконечном ожидании.

Но я также чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Каждое новое сообщение, каждая новая версия, каждая новая теория добавляли тяжести к тому грузу, который я уже несла. Я больше не могла думать о работе, о текстах, о нормальной жизни. Мой мир сузился до экрана телефона, до новостной ленты, до форума, где люди, как и я, сходили с ума от неизвестности.

Я не заметила, как Алексей вернулся с дежурства. Не слышала, как открылась дверь, как он разулся, как прошёл в гостиную. Я очнулась только тогда, когда он выключил свет, оставив гореть только торшер, и я подняла голову от телефона.

— Даша, — голос у него был тихим, но в нём чувствовалась тревога. — Который час?

Я посмотрела на часы. Половина четвёртого утра.

— Я… я не заметила, — сказала я, чувствуя, как губы пересохли, а глаза горят от напряжения.

— Вы не спали всю ночь? — он подошёл ближе, сел на край дивана. Я увидела, что он всё ещё в форме, видимо, только что с работы.

— Я читала форум, — ответила я, и мой голос прозвучал чужо, словно принадлежал не мне. — Там люди пишут. Родственники. Они делятся историями, версиями, надеждами.

— Даша, — Алексей взял меня за руку, и я только сейчас заметила, как сильно она дрожит. — Сколько вы так сидите?

— Не знаю. Вечером включила. Потом… потом уже не могла оторваться.

Он посмотрел на экран моего телефона, который всё ещё светился, показывая очередное сообщение на форуме. Я видела, как его глаза пробегают по строкам, как лицо становится серьёзнее.

— Это не помогает, — сказал он. — Это только делает хуже.

— Я должна знать, — возразила я, пытаясь выдернуть руку, но он не отпустил. — Я должна понимать, что могло случиться. Какие есть версии. Что говорят эксперты.

— Эксперты? — в его голосе прозвучала горечь. — Даша, на форумах нет экспертов. Там такие же люди, как вы. Которые боятся, которые не знают, что делать с этим страхом, и выплёскивают его в интернет. Они не знают больше, чем вы. Они просто накручивают себя и других.

— А вы знаете? — спросила я, и в моём голосе прозвучала злость. Не на него — на всю эту ситуацию, на бессилие, на страх. — Вы знаете что-то, чего не говорят в новостях? Вы работаете в аэропорту, вы должны знать!

— Я не знаю, — тихо сказал он. — Я знаю только то, что говорят всем. Поиски продолжаются. Обломков не найдено. Информации нет.

— И вы верите, что они живы? — я смотрела ему в глаза, ища в них ответ, который мог бы меня успокоить.

— Я верю, что пока нет доказательств обратного, мы имеем право надеяться, — ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что я почти поверила.

— Но форум… — начала я.

— Форум — это не надежда, — перебил он. — Это страхи, которые размножаются, как бактерии. Вы читаете их, и они становятся вашими. Вы начинаете верить в то, чего нет. Вы перестаёте спать, есть, жить. И это не помогает вашим подругам. Это убивает вас.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Я чувствовала, как внутри всё горит, как голова раскалывается от напряжения, как сердце колотится где-то в горле. Я не спала, не ела, не жила. Я существовала в режиме ожидания, которое сжирало меня изнутри.

— Я не знаю, что делать, — прошептала я, и слёзы наконец хлынули из глаз. — Я не знаю, как перестать думать о них. Как перестать бояться. Как перестать искать ответы там, где их нет. Я не знаю, как жить, Алексей. Я просто не знаю.

Он обнял меня. Просто обнял, не спрашивая разрешения, не говоря лишних слов. Я уткнулась ему в плечо и плакала — горько, навзрыд, как не плакала с первого дня. Он держал меня, не отпускал, и его руки были такими тёплыми, такими надёжными, что я чувствовала себя в безопасности. Впервые за эти дни — в полной безопасности.

— Вы не должны проходить через это одна, — сказал он, когда мои рыдания стихли. — Вы не должны нести этот груз в одиночку.

— А кто его понесёт? — спросила я, шмыгая носом. — Инга, Кристина, Ольга — они далеко. У них своя боль. А я здесь, и я…

— И я здесь, — закончил он. — Я тоже здесь. И я не дам вам утонуть.

Я подняла голову, посмотрела на него. В свете торшера его лицо казалось мягче, добрее, и в глазах горело что-то, что заставило моё сердце биться быстрее.

— Почему вы это делаете? — спросила я. — Почему вы помогаете мне? Я для вас никто. Просто случайная девушка из аэропорта.

— Вы не никто, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая уверенность, что я невольно замерла. — Вы — Даша. Женщина, у которой пропали подруги. Которая осталась одна в чужом городе. Которая плачет по ночам, но продолжает надеяться. Которая работает, чтобы не сойти с ума. Которая читает форумы, потому что боится пропустить хоть что-то. Вы — человек, который борется. И я не могу пройти мимо.

— Но вы могли бы. Вы уже сделали больше, чем любой другой.

— Мог бы, — согласился он. — Но не хочу.

Мы сидели на диване, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно отпускает напряжение. Не полностью — оно никуда не делось, оно было внутри, глубоко. Но рядом с ним, с этим человеком, который держал меня так, будто я была самым ценным в его жизни, мне становилось легче.

— Алексей, — сказала я, отстраняясь, чтобы видеть его лицо. — Вы боитесь?

Он помолчал, потом кивнул.

— Боюсь.

— Чего?

— Всего, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Боюсь, что самолёт не найдут. Боюсь, что найдут, но уже слишком поздно. Боюсь, что вы не выдержите. Боюсь, что вы уедете, и я больше никогда вас не увижу.

Я смотрела на него, и сердце моё замирало от каждого слова. Он боялся. Так же, как я. Только его страхи были о другом. Обо мне.

— Почему вы боитесь, что я уеду? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Потому что вы — то хорошее, что случилось со мной в этом хаосе, — сказал он, и в его глазах я увидела что-то, что заставило меня забыть, как дышать. — Потому что я не хочу, чтобы вы уезжали. Потому что… потому что вы стали важны для меня. И это страшно.

— Страшно? — переспросила я.

— Да. Потому что я не знаю, что будет завтра. Не знаю, вернутся ли ваши подруги. Не знаю, останетесь ли вы. Не знаю, смогу ли я быть тем, кто вам нужен. И я боюсь, что не смогу вас удержать.

— А вы хотите удержать? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Хочу, — ответил он, и это слово прозвучало как признание. — Хочу, чтобы вы остались. Хочу, чтобы вы перестали бояться. Хочу, чтобы вы улыбались. Хочу, чтобы вы жили. Здесь. Со мной.

Я смотрела на него, и в груди росло что-то огромное, что-то, что я пыталась сдерживать все эти дни. Я не имела права. Не сейчас. Не тогда, когда мои подруги…

— Но я не могу, — прошептала я. — Я не могу сейчас думать об этом. Они там, а я…

— Я знаю, — перебил он, и его голос был мягким, понимающим. — Я не прошу вас думать об этом. Я не прошу вас выбирать. Я просто говорю вам правду. Чтобы вы знали. Чтобы, когда всё закончится, вы знали, что есть человек, который…

Он не закончил. Не нужно было. Я всё поняла.

Я взяла его лицо в ладони и посмотрела в глаза. В них было всё — страх, надежда, боль, нежность. И что-то ещё, чему я не могла дать имя, но что чувствовала каждой клеткой своего тела.

— Я не могу обещать, что останусь, — сказала я. — Я не могу обещать, что смогу быть той, кто вам нужен. Но я могу обещать, что попробую. Когда всё закончится. Если всё закончится хорошо.

— А если нет? — спросил он, и в этом вопросе не было нажима, только желание знать.

— Если нет… — я замолчала, потому что не могла даже представить этот вариант. — Если нет, я не знаю, что будет. Но я знаю, что без вас мне будет тяжелее.

— Значит, вы не уедете? — спросил он, и в его голосе прозвучала надежда.

— Не сейчас, — ответила я. — Пока не закончится. Я останусь здесь. С вами.

Он обнял меня, прижал к себе, и я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. И моё сердце билось в такт, и это было странно — два сердца, бьющихся вместе, в тишине этой квартиры, в преддверии Нового года, который мог стать началом или концом.

— Вы должны поспать, — сказал он, отстраняясь. — Вы совсем измотаны.

— А вы? — спросила я. — Вы только с дежурства.

— Я посплю днём. А сейчас — идите. Я провожу.

Он взял меня за руку, и мы пошли в мою комнату. У двери я остановилась.

— Алексей, — сказала я. — Спасибо. За то, что вы есть. За то, что боитесь. За то, что говорите правду.

— Спасибо вам, — ответил он. — За то, что остаётесь.

Я вошла в комнату, легла на кровать и долго смотрела в потолок, слушая, как он ходит по квартире, закрывает окна, выключает свет. Потом тишина. И я провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, такой же белый и пустой, как снег за окном.

Утром я проснулась от того, что кто-то осторожно стучал в дверь. Я открыла глаза — солнце уже было высоко, и свет заливал комнату, отражаясь от снега за окном. На часах было почти двенадцать.

— Даша? — голос Алексея был тихим, чтобы не напугать. — Вы проснулись?

— Да, — ответила я, садясь на кровати. Голова кружилась, но это была не та тяжёлая, больная пустота, что была ночью. Я чувствовала себя почти нормально. Почти.

— Я приготовил завтрак. Выходите, когда будете готовы.

Я умылась, оделась и вышла на кухню. Алексей сидел за столом, перед ним стояла чашка кофе и тарелка с бутербродами. Увидев меня, он улыбнулся.

— Выглядите лучше.

— Чувствую себя лучше, — призналась я, садясь напротив. — Спасибо. За вчерашнее.

— Не за что. — Он подвинул ко мне чашку. — Как вы?

— Я… — я задумалась. — Я не знаю. Я всё ещё боюсь. Всё ещё жду. Но, кажется, я перестала искать ответы там, где их нет.

— Это хороший шаг, — сказал он. — А что насчёт форумов?

Я поморщилась.

— Я больше не буду. По крайней мере, не буду сидеть там часами. Это действительно не помогает.

— Если захотите поговорить о том, что вас тревожит, — я здесь, — напомнил он.

— Знаю. — Я отпила кофе. — Алексей, а вы… вы правда верите, что они живы?

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то, что заставило моё сердце сжаться.

— Я верю, что мы не знаем этого наверняка. И пока мы не знаем, у нас есть надежда. А надежда — это то, что помогает жить.

— А если надежды нет? Если они…

— Тогда вы будете оплакивать их, — сказал он. — Вы будете помнить их, любить их, жить с этой болью. Но вы будете жить. Потому что они хотели бы, чтобы вы жили.

Я смотрела на него и понимала, что он прав. Как бы ни закончилась эта история, я должна буду жить дальше. Должна буду работать, смеяться, любить. Должна буду помнить их, но не дать памяти уничтожить себя.

— Вы сильный, — сказала я. — Вы знаете, что делать, даже когда не знаете.

— Я не сильный, — он покачал головой. — Я просто научился. После того, как чуть не потерял друга. Я понял, что страх не отступает, если бояться. Он отступает, если действовать.

— И что вы делали?

— Я был рядом. Каждый день. Я приходил в больницу, разговаривал с ним, даже когда он был в коме. Я верил, что он меня слышит. И, может быть, это помогло.

— Вы думаете, мои подруги меня слышат?

— Думаю, да, — ответил он. — Где бы они ни были.

Мы замолчали. За окном таял снег, и с крыш капала вода — кап-кап-кап, как отсчёт времени. Время, которое шло, несмотря ни на что.

— Алексей, — сказала я. — А вы не боитесь, что я останусь с вами из-за того, что у меня нет другого выхода?

— Боюсь, — честно ответил он. — Но я надеюсь, что это не так.

— Это не так, — сказала я, и в моём голосе прозвучала уверенность. — Я остаюсь, потому что хочу быть рядом с вами. Потому что вы — единственный, кто понимает, что я чувствую. Потому что вы… вы стали для меня важны.

Он смотрел на меня, и в его глазах загорался огонь — тот самый, который я видела вчера ночью. Огонь надежды. Огонь, который мог согреть или сжечь.

— Даша, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не знаю, что будет. Я не знаю, вернутся ли ваши подруги. Я не знаю, останетесь ли вы, когда всё закончится. Но я знаю, что сейчас я хочу быть рядом с вами. Не потому, что вы нуждаетесь в помощи. А потому, что вы — вы. И это всё.

Я взяла его руку, сжала в своих ладонях. Такая же тёплая, как вчера. Такая же надёжная.

— Мы справимся, — сказала я. — Что бы ни случилось.

— Мы справимся, — повторил он.

За окном таял снег, и капли звенели, как колокольчики, отсчитывая секунды, минуты, часы. Время шло. А мы сидели на кухне, держась за руки, и ждали. Ждали новостей, ждали чуда, ждали ответов, которых, возможно, никогда не будет.

Но мы ждали вместе.

Вечером я снова включила телевизор, но не для того, чтобы смотреть новости. Я хотела услышать голоса, хотела чувствовать, что мир не остановился. По каналу шёл старый фильм — чёрно-белый, с актёрами, которых я не знала. Я смотрела на экран, но не видела. Думала о своём.

Алексей сидел рядом, листал книгу. Мы не разговаривали, но тишина между нами была не пустой, а тёплой, уютной. Тишиной двух людей, которые понимают друг друга без слов.

— Алексей, — сказала я, когда фильм закончился. — А вы верите в чудеса?

Он отложил книгу, посмотрел на меня.

— Раньше — нет. А теперь — не знаю. Может быть, и верю.

— Почему?

— Потому что иначе зачем всё это? — он обвёл рукой комнату, окно, за которым темнело небо. — Зачем мы здесь? Зачем мы ждём? Зачем надеемся? Если чудес не бывает, то всё это бессмысленно.

— А если чудес не бывает, но мы всё равно надеемся?

— Значит, мы — чудо, — ответил он. — Сами по себе. Наша способность надеяться, несмотря ни на что — это и есть чудо.

Я задумалась над его словами. Наша способность надеяться. Даже когда нет новостей. Даже когда обломков не находят. Даже когда все эксперты говорят, что шансов нет. Мы надеемся. Потому что иначе нельзя.

— Я хочу верить, — сказала я. — Что они живы. Что они вернутся. Что мы встретим их в аэропорту, обнимем, и всё будет как раньше.

— Верьте, — сказал он. — Пока есть вера, есть надежда.

Я откинулась на спинку дивана, закрыла глаза. В голове кружились мысли, но они были не такими хаотичными, как раньше. Я думала о подругах, об Алексее, о том, что будет, когда всё закончится. И чувствовала, как внутри, вместе со страхом, растёт что-то ещё. Тепло. Уверенность. Надежда.

— Алексей, — сказала я, не открывая глаз. — А вы боитесь Нового года?

— Боюсь, — ответил он, и я услышала в его голосе улыбку. — Я всегда боюсь Нового года. Не знаю, что он принесёт. Хорошее или плохое.

— А если он принесёт хорошее?

— Тогда это будет лучший Новый год в моей жизни.

Я открыла глаза, посмотрела на него. Он сидел в кресле напротив, и свет торшера падал на его лицо, делая его мягче, добрее. Я вдруг поняла, что хочу, чтобы этот Новый год стал лучшим. Для нас обоих.

— Давайте встретим его вместе, — сказала я. — Здесь. Вдвоём. Если вы не против.

— Я не против, — ответил он, и в его глазах я увидела тот самый огонь. — Я буду рад.

Мы сидели в тишине, слушая, как капает вода с крыш, как где-то далеко сигналит машина, как бьётся наше сердце. Два сердца, которые бились в унисон, в преддверии Нового года, который мог стать началом или концом.

Но мы были вместе. И это было главным чудом.

За окном темнело небо, и в нём зажигались первые звёзды. Где-то там, над океаном, возможно, тоже были звёзды. И они смотрели на них — Маша, Женя, Лера. Я верила в это. Должна была верить. Потому что иначе — зачем всё это?

Я закрыла глаза и загадала желание. Не для себя. Для них. Чтобы они вернулись. Чтобы мы снова были вместе. Чтобы этот Новый год стал началом, а не концом.

Алексей смотрел на меня, и в его глазах я видела надежду. Ту самую, которая умирает последней. И я знала, что, пока он рядом, я смогу всё. Смогу ждать, надеяться, верить. Смогу жить.

Даже когда весь мир говорит, что чудес не бывает.