Глава 8

Утром, за день до Нового года, Алексей сказал мне, что авиакомпания организует собрание для семей пропавших пассажиров. Он узнал об этом от коллег — в аэропорту готовили специальный зал, приглашали психологов, представителей поискового штаба. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось от страха и желания. Страха — увидеть чужие лица, чужие глаза, чужую боль. Желания — быть среди тех, кто понимает. Кто знает, что значит ждать, надеяться, бояться.

— Ты хочешь поехать? — спросил он, и в его голосе не было настойчивости, только готовность поддержать любой выбор.

— Не знаю, — честно ответила я. — Боюсь.

— Чего?

— Всего. Увидеть их. Увидеть себя в них. Понять, что я не одна. Или, наоборот, что я одна, но таких, как я, сотни.

Он взял меня за руку, сжал.

— Я поеду с тобой. Если хочешь.

Я посмотрела на него. В его глазах было спокойствие, та самая надёжность, которая стала для меня опорой в эти дни. Я кивнула.

— Хочу.

Мы собирались недолго. Я надела тёмный свитер, джинсы, собрала волосы в хвост. Алексей ждал в прихожей, в обычной одежде — без формы, в тёмной куртке. Он сказал, что не хочет, чтобы его присутствие воспринималось как официальное. Он едет не как полицейский, а как человек, который рядом со мной.

— Ты готов? — спросила я, выходя.

— Я с тобой.

Мы вышли на улицу. После вчерашней метели город был ослепительно белым, чистым, словно только что родившимся. Солнце отражалось от сугробов, и воздух был холодным, прозрачным, звенящим. Накануне Нового года город жил своей жизнью — люди спешили с покупками, дети лепили снеговиков, витрины сияли огнями. И этот праздничный шум казался мне чужим, далёким, словно я смотрела на него через толстое стекло.

Мы сели в машину, и Алексей повёл её к аэропорту. Дорога была чистой — коммунальщики работали всю ночь, расчищая трассы. Я смотрела в окно на украшенные улицы, на ёлки во дворах, на гирлянды, которые уже зажглись, хотя было ещё светло. И думала о том, что где-то там, над океаном, наверное, тоже сейчас день. Или ночь. Я не знала. Я ничего не знала.

— Как ты? — спросил Алексей, когда мы остановились на светофоре.

— Держусь, — ответила я, и это было правдой. Я держалась. За его руку, за его голос, за надежду, которая становилась всё тоньше с каждым днём.

Он ничего не сказал, только сжал мою ладонь, и этого было достаточно.

У здания аэропорта было непривычно многолюдно. У входа стояли машины телекомпаний, люди с камерами, журналисты. Мы прошли мимо них, и кто-то окликнул нас, но Алексей, не оборачиваясь, повёл меня дальше, в боковой вход, куда пускали только по пропускам. Он показал своё удостоверение, и нас пропустили.

Внутри было тихо. Не той тишиной, которая бывает в пустых залах, а той, которая рождается из сотен замерших голосов, из тысяч невысказанных слов. Мы шли по коридору, и я чувствовала, как напряжение нарастает с каждым шагом. За одной из дверей, я знала, собрались люди, которые ждали так же, как я. Которые не спали по ночам, которые прокручивали в голове последние разговоры, которые винили себя, судьбу, Бога. Мои люди. Моя боль.

— Ты войдёшь? — спросил Алексей, когда мы остановились у двери.

— А ты?

— Я подожду здесь. Если понадоблюсь — я рядом.

Я посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к стене, и в его глазах не было ни жалости, ни сочувствия — только готовность. Готовность поддержать, утешить, защитить.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он улыбнулся, и эта улыбка согрела меня лучше любого пледа.

Я толкнула дверь и вошла.

Зал был большим — конференц-зал аэропорта, предназначенный для официальных мероприятий. Но сейчас здесь не было ни столов с микрофонами, ни презентационных экранов. Стулья были расставлены рядами, и на них сидели люди. Много людей. Сотни. Я не ожидала, что их будет так много.

Я остановилась у входа, осматриваясь. Люди сидели поодиночке и группами, кто-то держался за руки, кто-то обнимался, кто-то сидел с каменными лицами, глядя в одну точку. Я видела глаза — сотни глаз, красных, опухших, сухих, безумных, потерянных. В каждом из этих глаз была своя история, своя боль, своя надежда.

В передней части зала стояли представители авиакомпании — в строгих костюмах, с папками в руках, с профессиональными, ничего не выражающими лицами. Рядом с ними — люди в форме, спасатели? Полицейские? Я не разбирала. И психологи — я узнала их по мягким голосам, по участливым взглядам, по тому, как они наклонялись к людям, что-то шептали, кого-то обнимали.

Я стояла у входа, не решаясь войти. Сотни людей. Сотни историй. Сотни потерь. И я — одна из них. Моя боль не была уникальной. Моя потеря не была особенной. Здесь, в этом зале, каждый потерял кого-то. Каждый ждал. Каждый надеялся. Каждый боялся.

— Девушка, вы одна? — ко мне подошла женщина в синем жилете волонтёра. — Хотите сесть?

Я кивнула, и она провела меня к свободному месту в третьем ряду. Я села, положила руки на колени и уставилась на сцену, где уже готовились выступать. Рядом со мной сидела пожилая пара — мужчина и женщина лет семидесяти, державшиеся за руки. Женщина тихонько плакала, мужчина смотрел прямо перед собой, и его лицо было каменным.

Я хотела что-то сказать им, но не знала что. Какие слова можно сказать людям, которые, возможно, потеряли ребёнка? Какое утешение можно предложить, когда ты сама стоишь на краю пропасти?

Я отвернулась и снова уставилась на сцену.

Собрание началось с минуты молчания. Диктор объявил её по громкой связи, и зал затих. Сотни людей, сотни замерших сердец. Я закрыла глаза и думала о них. О Маше, которая всегда всех торопила. О Жене, которая мечтала увидеть мир. О Лере, которая умела смешить даже в самые тяжёлые минуты. Где они сейчас? Что с ними? Живы ли? Думают ли обо мне?

Минута закончилась, и на сцену вышел представитель авиакомпании. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с папкой в руках. Он говорил о том, что поиски продолжаются, что спасатели работают круглосуточно, что надежда есть. Он говорил правильные слова, официальные, выверенные. Но я не верила ему. Не потому, что он врал — потому что он был не с нами. Он был по ту сторону, там, где слова были просто словами.

Потом выступал спасатель — мужчина в форме, с усталым лицом, с красными глазами. Он рассказывал о том, как проходит операция, какие сложности, какие перспективы. Он говорил о погоде, о течениях, о глубине. И я слушала его, и каждое слово отзывалось болью.

— Мы не теряем надежды, — сказал он в конце. — Мы ищем. И будем искать столько, сколько потребуется.

Зал зааплодировал — тихо, неуверенно. Я не аплодировала. Я смотрела на этого человека и пыталась поверить ему. Пыталась поверить, что они ищут. Что они не бросили. Что надежда есть.

После официальной части объявили, что психологи готовы работать с семьями, что можно подойти, задать вопросы, получить поддержку. Люди начали подниматься с мест, и я осталась сидеть, не зная, что делать. Я не хотела к психологам. Я не хотела разговаривать с представителями авиакомпании. Я хотела быть здесь, среди этих людей, чувствовать их боль, понимать, что я не одна.

— Вы одна? — спросила женщина, сидевшая слева от меня.

Я повернулась. Это была та самая пожилая пара — женщина смотрела на меня, и в её глазах была боль, которую я узнавала.

— Да, — ответила я. — Мои подруги. Три подруги. Они летели отдыхать.

— Дочь, — сказала женщина, и её голос дрогнул. — Моя дочь. Ей было двадцать пять. Летела к жениху. Он там, на месте, ждал её. Встречать Новый год вместе.

Я смотрела на неё, и слёзы подступали к горлу.

— Как её зовут?

— Катя. Катенька, — женщина улыбнулась, и эта улыбка была такой светлой, такой тёплой, что у меня защемило сердце. — Она у меня красавица. Умница. Закончила университет, нашла работу, жениха хорошего. Всё у неё складывалось. А теперь…

Она не закончила. Её муж, который всё это время сидел молча, обнял её, прижал к себе.

— Мы надеемся, — сказал он, и в его голосе была такая сила, что я почти поверила. — Мы верим, что она вернётся. Должна вернуться.

— Вернётся, — сказала я, и это слово прозвучало как клятва. — Обязательно вернётся.

Мы сидели втроём, и я слушала их рассказ о Кате. О том, как она росла, как училась, как мечтала. О том, как она познакомилась с женихом, как они планировали свадьбу. О том, как она позвонила перед вылетом, сказала: «Мама, я скоро буду, мы встретим Новый год вместе».

— Я сказала ей: «Лети, доченька, мы здесь подождём», — женщина плакала, но продолжала улыбаться. — Я не знала, что это будет последний раз.

— Не последний, — сказал муж. — Она вернётся. Мы будем встречать Новый год все вместе.

— Да, — я взяла женщину за руку. — Мы будем ждать. И верить.

Мы сидели так, держась за руки, и я чувствовала, как их боль становится моей, а моя — их. Мы были разными людьми, с разными историями, разными потерями. Но в этом зале мы были одним целым. Сообществом тех, кто ждал. Тех, кто надеялся. Тех, кто не сдавался.

Потом я познакомилась с другими. С мужчиной, у которого на борту были жена и двое детей. Он рассказывал, как они собирались в отпуск, как дети радовались, как жена переживала, что забыла купальник. Он смеялся, рассказывая это, и в его смехе была такая боль, что у меня сжималось сердце.

С девушкой, которая ждала свою сестру. Они должны были лететь вместе, но девушка заболела и осталась. Теперь она сидела здесь, в этом зале, и винила себя за то, что не полетела. Я смотрела на неё и узнавала себя. Те же глаза, та же вина, та же надежда.

— Я должна была быть с ней, — сказала она, и её голос дрожал. — Если бы я полетела, может быть, ничего бы не случилось.

— Не вините себя, — сказала я. — Вы не знаете. Никто не знает.

— А вы? — она посмотрела на меня. — Вы тоже должны были лететь?

— Да. Меня обокрали в аэропорту. Я осталась.

— И вы тоже вините себя?

— Каждый день, — призналась я. — Но я учусь не винить. Потому что это не помогает. Потому что они бы не хотели, чтобы я винила себя.

— Моя сестра тоже не хотела бы, — сказала девушка, и в её глазах появилось что-то похожее на надежду.

— Тогда давайте не будем, — сказала я. — Давайте будем ждать. И верить.

Мы обменялись номерами, и я пообещала написать ей, если появятся новости. Она обещала сделать то же самое.

Я ходила по залу, слушала истории, смотрела в глаза, чувствовала боль. И постепенно, незаметно для себя, я начала понимать что-то важное. Моя боль не была уникальной. Но это не значило, что она была меньше. Это значило, что я не одна. Что есть сотни людей, которые чувствуют то же, что и я. Которые плачут по ночам, которые просыпаются с мыслью о них, которые боятся включать новости и боятся их не включать. Мы были разными, но мы были вместе.

Когда собрание закончилось, я вышла в коридор. Алексей стоял на том же месте, прислонившись к стене. Увидев меня, он подошёл.

— Как ты?

— Я… — я запнулась, подбирая слова. — Я встретила людей. Много людей. У них такие же истории, как у меня. Такая же боль.

— Это помогло? — спросил он.

— Да, — я удивилась собственному ответу. — Это помогло понять, что я не одна. Что мы все — одна большая семья. Которая ждёт.

Он взял меня за руку.

— Поехали домой.

— Да. Поехали.

Мы вышли из аэропорта. Стемнело, и огни города казались особенно яркими, особенно праздничными. Где-то играла музыка, где-то смеялись дети, где-то запускали фейерверки. Накануне Нового года город жил своей жизнью, и этот шум, это веселье не казались мне больше чужими. Они были частью жизни. Частью мира, который продолжал существовать, несмотря ни на что.

— Алексей, — сказала я, когда мы сели в машину.

— Да?

— Можно я сегодня побуду с тобой? Не одна. Просто… рядом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела понимание.

— Конечно.

Мы поехали домой. По дороге я молчала, смотрела на огни города и думала о том, что сегодня, впервые за эти дни, я почувствовала себя частью чего-то большего. Не только своей боли, но и общей надежды. Мы все ждали. Мы все верили.

Дома Алексей приготовил чай, и мы сели на диван. Я взяла кружку с котом, согрела ладони.

— Расскажи мне о них, — попросил он.

— О ком?

— О тех, кого ты встретила.

Я начала рассказывать. О пожилой паре, которая ждала дочь. О мужчине, у которого на борту были жена и дети. О девушке, которая не полетела с сестрой. О сотнях людей, которые сидели в том зале и верили. Я говорила, и слёзы текли по моим щекам, но это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения.

— Я думала, что я одна, — сказала я. — Что моя боль — это только моя. Но там, в том зале, я поняла, что мы все одинаковые. Мы все боимся, надеемся, ждём. И это… это даёт силы.

— Ты сильная, — сказал он.

— Нет. Я просто учусь.

Мы замолчали. За окном темнело, и в квартире становилось уютно, тепло. Я чувствовала, как напряжение, которое накопилось за день, постепенно отпускает. Не полностью — оно никуда не делось. Но рядом с ним, с этим человеком, который сидел на диване и ждал, когда я буду готова, мне было легче.

— Алексей, — сказала я. — Ты обещал ждать.

— И я жду.

— Я не знаю, когда смогу. Когда всё это закончится. Но я хочу, чтобы ты знал: я благодарна тебе. За всё. За то, что ты рядом. За то, что не оставляешь. За то, что ждёшь.

— Не за что, — ответил он. — Я делаю это не ради благодарности.

— А ради чего?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ответ, который не нужно было произносить вслух.

— Я понимаю, — сказала я, и это было правдой.

Мы сидели на диване, и я чувствовала, как усталость наваливается на меня. День был тяжёлым — эмоционально, физически. Я хотела спать, но не хотела оставаться одна.

— Останься сегодня со мной, — попросила я. — Не уходи. Просто… будь рядом.

— Я останусь, — сказал он.

Мы легли на диван, укрывшись пледом. Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как его рука обнимает меня, как его дыхание согревает мою макушку. За окном было тихо — город замер в преддверии праздника.

— Алексей, — прошептала я, уже засыпая.

— Да?

— Спасибо тебе. За то, что ты есть.

— Спи, Даша. Я рядом.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, без страхов. Только тепло его рук, только ровное дыхание, только сердце, которое билось в такт с моим.

Я проснулась среди ночи. В комнате было темно, и только свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы. Алексей спал рядом, его дыхание было ровным, спокойным. Я смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Неделю назад я не знала этого человека. А теперь он стал для меня самым важным. Не заменой — нет. Никто не может заменить Машу, Женю, Леру. Но он стал тем, кто держит меня на плаву. Тем, кто даёт силы ждать.

Я осторожно коснулась его лица, провела пальцами по щеке. Он не проснулся, только улыбнулся во сне, и эта улыбка была такой светлой, такой тёплой, что у меня защемило сердце.

— Спасибо, — прошептала я. — За то, что ты есть.

Я закрыла глаза и снова провалилась в сон.

Утром я проснулась от запаха кофе. Алексей уже не спал — он стоял на кухне, и я слышала, как звенят чашки, как шумит чайник. Я улыбнулась, сама не заметив как, и встала.

На кухне было светло, солнечно. Алексей стоял у плиты, и свет падал на его лицо, делая его мягче, добрее.

— Доброе утро, — сказал он, оборачиваясь.

— Доброе, — ответила я, садясь за стол.

Он поставил передо мной чашку с кофе и тарелку с бутербродами.

— Сегодня Новый год, — сказал он, и в его голосе не было радости, только спокойствие.

— Да, — я взяла чашку, согрела ладони. — Новый год.

Мы молчали, и в этой тишине было что-то важное, что-то, что не нужно было произносить вслух.

— Мы поедем к Инге? — спросил он.

— Да. Если ты хочешь.

— Хочу, — он улыбнулся. — Я хочу познакомиться с твоими подругами.

— Они хорошие, — сказала я. — Они меня поддержат.

— Я знаю.

Мы позавтракали, и я пошла одеваться. Выбрала тёмно-синее платье — единственное нарядное, что было в моём чемодане. Маша уговаривала меня взять его, говорила: «Вдруг пойдём в ресторан?». Я не хотела, но она настояла. Спасибо ей.

Я смотрела на себя в зеркало и думала о том, что сегодня Новый год. Тот самый, который мы должны были встречать на море. А я встречаю его здесь, в чужом городе, с человеком, которого знаю всего несколько дней, и с подругами, которые тоже остались. Мы — четыре оставшиеся. Четыре женщины, которых смерть обошла стороной, но забрала самое дорогое.

— Ты готова? — Алексей заглянул в комнату.

— Да, — я повернулась к нему. — Как я выгляжу?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что заставило моё сердце биться быстрее.

— Прекрасно, — сказал он. — Ты прекрасна.

Я улыбнулась, и эта улыбка была настоящей. Не через силу, не сквозь слёзы — просто улыбкой.

— Поехали, — сказала я. — Встречать Новый год.

Мы вышли на улицу. Город сиял огнями, и снег искрился под ногами. Накануне праздника люди спешили по своим делам, и я смотрела на них и думала о том, что где-то там, над океаном, возможно, тоже сейчас Новый год. И они, мои подруги, возможно, смотрят на звёзды и загадывают желания. О том, чтобы вернуться. О том, чтобы мы снова были вместе.

— О чём ты думаешь? — спросил Алексей, когда мы сели в машину.

— О них, — честно ответила я. — О том, что сегодня Новый год. И что я хочу загадать желание.

— Какое?

— Чтобы они вернулись, — сказала я. — Чтобы мы снова были вместе. Чтобы этот год стал началом, а не концом.

— Я загадаю то же самое, — сказал он, заводя мотор.

Мы поехали к Инге. По дороге я смотрела на огни города и думала о том, что сегодня, в эту ночь, мы будем вместе. Мы — четыре оставшиеся. И Алексей. Он стал частью нашей истории, частью моей жизни.

И я знала, что, что бы ни случилось, я не забуду этот Новый год. Не забуду его глаза, его руки, его голос. Не забуду надежду, которая живёт в моём сердце. И веру, которая, как сказал Алексей, умирает последней.

Мы въехали во двор, и я увидела свет в окнах Инги. Она ждала нас. Ждала, как и я, как и все мы. Нового года, чуда, надежды.

— Пойдём? — спросил Алексей.

— Пойдём, — ответила я.

Мы вышли из машины, и я взяла его за руку. Он сжал мою ладонь, и это было так тепло, так правильно.

— С Новым годом, Даша, — сказал он.

— С Новым годом, Алексей.

Мы вошли в подъезд, и я знала, что впереди — новая ночь, новый год, новая надежда. И что, что бы ни случилось, мы будем вместе. Ждать, верить, надеяться.

До последнего.