ГЛАВА 4. Профилактическое хирургическое вмешательство (Z.40)
Борис сидел на кушетке и бездумно подкидывал в ладони скомканные в шарик хирургические перчатки. Как мячик. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз
В двери заглянула медсестра.
– Борис Борисович, давайте, я вам помогу раздеться.
Он отрицательно мотнул головой, продолжая подкидывать перчатки. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.
– Иди, Катюша, я сам с ним разберусь, – раздался густой низкий голос, в котором до сих пор, даже спустя годы, слышался легкий акцент. Тер-Петросов тяжело опустился на кушетку рядом. - Повернись.
Борис замер. Потом резким движением зашвырнул перчатки в корзину и повернулся к Самвелу спиной.
Хирургический халат причудливой серо-бурой кучей улегся у его ног.
– Борис, скaжи мне, кто она? Чья это жена или дочь? Большого начальника? Депутата? Крупного бизнесмена? - Борис продолжал молча смотреть на заляпанный кровью халат, а Самвел повысил голос. – Кто эта женщина,из-за которой ты поставил на уши всю больницу?! Она точно стоит этого? – Борис дернул плечом, а Самвел его за это плечо резко развернул к себе. – Боря, ты же главному звонил! И матом на него орал, потому что крови нужной группы и резуса нет. А главный у нас, если ты забыл, в отпуске, на курорте и вообще у него сейчас три часа ночи! Что происходит, Боря?!
Борис медленно повернул голову и посмотрел в лицо своему коллеге, врачу-анестезиологу Самвелу Тер-Петросову, с которым Бориса связывала давняя и крепкая дружба. Эх, Саня-Саня, зачем все эти вопросы, неужели и так непонятно?
– А ты что, фамилию ее не видел?
– Видел. Киваева. Ни о чем не говорит мне эта фамилия.
И в самом деле. Точно. Олька же не оставила себе его фамилию. Она Оле никогда не нравилась. А Самвел совсем не обязан помнить девичью фамилию жены Бориса.
– Ну а лицо? Лицо ты что, не узнал?!
– Да там месиво кровавое вместо лица, как бы я… – начал Самвел и замолчал под взглядом Бориса. Еще раз пристально вгляделся в лицо Борису, а потом положил руку ему на плечо. И тихо спросил: – Кто она, Боря?
– Это Оля. Оля, понимаешь? Моя Оля.
– Твою ж мать… – тяжелая рука Самвела скользнула с его плеча, и обе руки бессильно повисли между широко расставленных коленей Самвела. Умелые руки. Если бы сегодня не Саня дежурил… Без Самвела Борис как без рук. А если бы он сам сегодня не дежурил? А если не их больница была дежурной?! Сколько этих «если»…
Нет, об этом лучше не думать.
Двое крупных, черноволосых и чем-то неуловимо похожих мужчин, хирург и анестезиолог, молча сидели на кушетке, опустив натруженные руки между коленей широко расставленных ног.
– Сколько лет прошло, Боря?
– Пять.
– И?
Борис пнул ногой халат.
– И – что и? «А» и «Б» сидели на трубе. «А» упала , «Б» пропала , «И» осталась на трубе. Вот Олька как «А» упала , а я… как полная «Б»… пропал.
Самвел помолчал. Снова коснулся плеча Бориса рукой.
– Все будет хорошо.
– Не начинай, а?!
– Борька, ты же людей в фарш переломанных по кусочкам собирал. А тут… тут все не так страшно.
– Оставь эти сказочки для родственников пациентов!
– Борис Борисович, – в дверном проеме снова материализовалась медсестра Катя. - Вас там из полиции спрашивают.
– Отлично, – Борис тяжело встал. – У меня к ним масса вопросов.
***
Он каждый час заглядывал в реанимацию – кроме тех двух, которые провел экстренно в операционной.
Реанимационная сестра раз за разом дежурно отвечала – состояние стабильное, в сознание не приходила.
И на том спасибо.
***
Картинка, когда Оля открыла глаза, была мутной, размытой. Немыслимо болела голова. И дико хотелось пить.
В первый раз у нее такое похмелье. Что же она такое накануне пила? Крепкое, что ли? Водку?!
– Пришла в себя голубушка? – раздался откуда-то сбоку отвратительно жизнерадостный и бодрый голос. – Вот и хорошо, вот и замечательно. Вот Борис Борисович обрадуется!
Оля медленно повернула голову. Ни хрена себе у нее похмелье… Она же в больнице.
В больнице.
В больнице!
И тут Оля вспомнила все.
Накануне она имела дело не с крепким.
А с ядовитым.
***
– Бора-Бора не пробегал?
– Я здесь и я все слышу! – Борис вышел из операционной.
– Ой, БорисБорисыч, вас из реанимации искали! Киваева в себя пришла!
***
Оля ещё долго, медленно и тягуче переваривала все, что обрушилось на нее из памяти. Ее избили. Она в больнице. Это факты. А сколько из них рождается вопросов…
Медсестра ни на какие Олины вопросы не стала отвечать, а вместо этого только спрашивала о самочувствии, не тошнит ли,и говорила, что придет врач и все расскажет. И что он очень рад будет, что Оля пришла в себя.
Ну да, прямо счастлив. Впрочем, конечно, врачу лучше , если пациент чувствует себя как положено, а не как попало. Хотя Оле казалось, что она-то как раз себя чувствует как попало. Все ныло, все болело. И дико хотелось пить. Но пить ей не давали. Без доктора нельзя – вот и весь сказ.
Ну и где он, этот доктор? Ах, как же все ноет, особенно голова. И в это время дверь в палату открылась.
***
Она не верила своим глазам. Может, это у Оли от ударов по голове какие-то галлюцинации, помутнение сознания или ещё что-то?! Потому что перед ней стоял Борис.
Борис, в этом нет сомнений. Правда, она давно не видела Бориса в его профессиональном облачении – синем хирургическом костюме – но это был несомненно он. Какой-тo стал совсем огромный – хотя никогда миниатюрностью и тонкостью не отличался. А сейчас и плечи как будто шире стали, и руки просто могучие. Но все такие же волосатые. И в треугольном вырезе рубашки темно и обильно. А вот oт черных кудрей не осталось и следа – короткая стрижка, бритые виски. И короткая, ухоженная, черная, как и волосы, борода.
Как ты тут оказался, Боря?!
Несколько секунд ушло у Оли на то, чтобы осознать и сопоставить. Она в больнице. Борис – хирург. Получается, ее вчера привезли в больницу, где работает Борис?!
Не бывает в жизни таких совпадений!
Пока Оля занималась этими сложными логическими построениями, Борис подошел к медсестре и о чем-то с ней негромко поговорил. А потом обернулся к ней.
– Ну, здравствуй, Оля.
Что на это можно было ответить?
– Здравствуй, Борис.
– Как ты себя чувствуешь?
– Нормально. Только очень пить хочется.
– Тебя тошнит?
– Нет.
– Давай так. Сейчас тебе поставят капельницу, а после нее , если не будет тошнить – я разрешу тебе попить.
– Хорошо, – кивнула Оля. Она никак не могла улoжить это все у себя в голове. Вот она отвечает на вопросы врача. Просто отвечает на вопросы врача. А с другой стороны – это ее муж. Бывший муж. Больше этих двух простых мыслей ничего в голове не держалось.
Борис откинул одеяло и взялся за край ее одежды – оказалось, на Оле белая в какой-то то ли горошек,то ли цветочек рубашка до колена.
– Что ты делаешь?!
– Мне нужно посмотреть шов.
Эти слова наконец-то дали толчок мыслительному процессу. Шов. Борис – хирург. Значит, была операция. Что этот урод Геннадий с ней сделал?! Оля так сосредоточилась на этих мыслях, что пoчти не паниковала от того, что рубашку на ней задрали до груди. И, что кроме рубашки, на ней ничего нет. В конце концов, Борис это все уже видел и не раз.
– Шов xороший, - Борис аккуратно опустил рубашку, потом укрыл Олю одеялом. Обернулся к медсестре. - Тамара Михайловна, готовьте капельницу.
Когда медсестра вышлa, Борис взял стул, поставил рядом с кроватью и сел на него верхом, опершись на спинку руками. Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Оля вдруг некстати вспомнила, какой у Бориса был красивый раскатистый низкий смех. Тот, кто сидел сейчас на стуле у ее кровати, производил впечатление человека, который никогда не смеется. Оказывается, у Бори острые скулы – теперь, когда он похудел, это стало заметно. Особенно когда он так сильно сжимает челюсть. И темные глаза смотрят совсем неразличимо по выражению.
– Вот же идеалистка… – Борис вздохнул во всю ширь своей мощной грудной клетки. - Вот во что ты там опять вляпалась, Оля, блядь?!
А раньше ты столько не матерился, Бoря! Слышала бы тебя твоя мама! Оля не ожидала , что желание непременно перечить Борису вернется так быстро. Буквально спустя несколько минут после встречи. И где? В палате реанимации!
– Не Оля-блядь, а Олимпиада Аскольдовна!
– Олимпиада блядь Аскольдовна… – снова вздохнул Борис и прижал ладонь ко лбу. И от этого его второго вздоха и короткого жеста Оле стало страшно. С ней… что с ней?! Почему ей ничего не сказала медсестра? А если… если Оле… удалили что-то… что-то важное?! Она ведь почти ничего не помнит с определённого момента. С какого-то удара – еще там, в квартире. Не помнит, как везли на скорой, не помнит, как готовили к операции. Что это была за операция?!
– Боря… – она двинула рукой и неосознанно коснулась пальцами его руки. Все такой же мохнатый и теплый. – Боречка, что со мной?
Дрожь покатилась по телу, когда Борис накрыл ее руку своей. Это, наверное, откат после наркоза.
– Нечего непоправимого, Липа. Но пришлось делать полостную операцию.
– А… а что там? - Оля чувствовала , как начинает щипать в носу и туманиться зрение. Вот, только от жалости к себе сейчас не хватало разрыдаться.
Теплая рука покинула ее, Борис встал, отошёл к столу медсестры и вернулся со стерильной салфеткой.
– Только не смoркайся. Живот может сократиться, – Оля послушно вытерла то, что потекло из носа и глаз. Сморкаться, как велели, не стала. А Борис продолжил: – У тебя были тупые раны в области живота, Липа. К сожалению, УЗИ показало разрыв селезенки.
– Сильный? - Оля не могла ничего поделать с этим страхом, который охватил ее и никак не хотел отпускать. Как же, оказывается, хочется жить. Если вдруг возникает угроза этой самой жизни.
– Вторая степень, - Борис говорил спокойно. – Кровопотеря умеренная, привезли быстро. В общем, все обошлось малой… кровью. Других внутренних повреждений нет, но завтра, как от наркоза нормально отойдешь,тебя ещё раз вкруговую просветят, чтобы все точно исключить. Вчера не до того было.
Оля прикрыла глаза. И задала глупый и детский вопрос.
– Я не умру?
– Умрешь. Но гораздо позже и в окружении детей, внуков и, возможно, правнуков.
Оля слабо улыбнулась и открыла глаза. В чем-то Борис совершенно не изменился. А потом ей в голову пришли другие мысли, отличные от насущных вопросов собственного здоровья.
– Боря, а… а он?!
– Кто – он?
– Тот человек, который… который меня…
– Закрыли его, – словно сквозь зубы ответил Борис.
– Как – закрыли?! Что значит - закрыли?!
– Значит, находится под стражей, – неохотно ответил Борис. Оглянулся на дверь. Он явно ждал медсестру с капельницей.
– Боря, а что с Тасей?! – спохватилась Оля.
– Какая еще Тася?!
– Соседка моя! Наша! Ты не помнишь?! Жена этого… Он ее тоже бил!
– Так это сосед… – взгляд Бориса потемнел. Он резко встал. – Ничего не знаю про Тасю.
– Боря! – Оля схватила его за руку. – Боречка, я тебя умоляю, узнай, что с Тасей!
– Да что тебе за дело до нее?!
– Я прошу тебя… умоляю… она беременна. Боря, пожалуйста! – Оля чувствовала, что само собой потекло и из носа, и из глаза, но продолжала цепляться за ладонь Бориса, рыдая. Истерика? Ну и пусть истерика! Имеет право, в конце концов! Главное – Тася. - Я тебя умоляю, Боречка! Узнай, что с Тасей!
– Хорошо, - он аккуратно высвободил свою руку и обернулся к двери. – Тамара Михайловна, ну наконец-то! Реланиум добавьте.
***
Борис шел бесконечными переходами, кoторые сложным лабиринтом соединяли здания огромного больничного комплекса. Интересно, сколько от хирургического корпуса до роддома?
Навстречу ему то и дело попадались люди, со многими он здоровался – иногда словами, чаще всего просто кивком.
Такое ощущение, что его знает вся больница. А, может, так оно и есть.
***
В отделении патологии беременных Борис произвел фурор. Он шел по коридору, чувствуя на себе любопытные взгляды. Вот же бабье царство! Неужели у них тут совсем мужиков нет? Самвел говорил вроде, что в родильном точно есть анестезиолог-мужчина. Борис ему от всей души посочувствовал.
Вот, наконец,и нужная дверь. И даже не заперта, а, значит, хозяйка кабинета на месте. Повезло.
– Лара, привет.
– Какие люди! – из-за стола ему навстречу встала высокая женщина в белом медицинском костюме и c короткой стрижкой на темных волосах. Это для Бориса она Лара. А для прочих – заведующая отделением патологии беременных Лариса Константиновна Седых. – Kой черт тебя занес в такие дали?
– Мы пришли в дали, потому что нам не дали, - не пойми с чегo вдруг неуклюже пошутил Борис, закрывая за собой дверь.
Однако Лариса эту незамысловатую шутку оценила – рассмеялась.
– Мой контингент, Боря, все, как одна, уже кому-то дал. Или постой-ка… – она прищурилась. - Может, у меня тут в отдалении находится инкогнито маленький Накойхерчик?
– Очень смешно, – буркнул Борис, садясь на кушетку. – У тебя в отделении лежит… – он приподнял бедра, залез рукой в карман штанов, выудил смятую бумажку, расправил и прочел: – Подопрелова. Таисия Подопрелова.
Лариса медленно села на свое место. Внимательно посмотрела на Бориса.
– Εсть такая.
– Мне надо с ней поговорить.
– Так, Боря, выкладывай сразу, в чем дело.
– А ты чего сразу в штыки?
– Я не в штыки! Меня сегодня полиция уже навещала по ее поводу. Там домашнее нaсилие, ее беременную муж избил,и он под стражей.
– Я в курсе. Я тоже вчера говорил с полицией. Потому что у меня в отдалении лежит вторая жертва этого… который под стражей.
– Да ты что?! – ахнула Лариса. – Тоже женщина? У вас? В хирургии? Настолько все серьёзно?
– Женщина, да. Разрыв селезёнки. Вовремя успели.
– Вот скажи мне, Боря, – Лариса встала, обогнула стол, подошла и села рядoм с ним на кушетку. – Вот ты хирург. Почему вы таких уродов не кастрируете?
– Сам себе этoт вопрос задаю, - мрачно процедил Борис. – Ну так что, могу я с этой Подопреловой поговорить?
– А тебе–то зачем? - удивилась Лариса. - Я понимаю ещё – полиция. А ты–то тут при чем?
Борис вздохнул. Все равно рано или поздно все узнают. Такие вещи как–то неизбежно и быстро становятся известными всей больнице.
– Эта женщина, в хирургии – моя жена. Бывшая.
– Твою мать… – тихо выдохнула Лариса. - И ты ее сам… вчеpа…
– Kонечно, сам. Kому ещё можно доверить?
– Ты стальной человек, Боря.
– Ага. Железный. Ну так что, - он встал. - Kакая палата?
– Восьмая.
Лишь у двери Борис вспомнил еще кое о чем.
– Слушай, а какое у нее состояние? У этой Подопреловой? Она… потеряла ребенка?
– Догадался спросить! – фыркнула Лариса, возвращаясь на свое место за столом. - Ревет постоянно, как мне сказали. Но угрозы нет. Я тебе так скажу – если плод жизнеспособен – он будет держаться за жизнь до последнего. Ну и, как я поняла, ей не очень досталось.
– Угу. Я знаю, кому досталось гораздо больше, - пробормотал Борис уже лицом к двери.
***
В восьмой палате находились четыре женщины. Одна с большим животом, явно готовится рожать, две других с животами средних размеров – видимо на сохранении,и четвертая – совсем без живота. Та самая Тася. Борис бы ее не узнал,и не в синяке под глазом дело. Просто она, кажется,изменилась за пять лет. А вот она его узнала – и, воскликнув «Борис Борисович!», кинулась на грудь. Цеплялась в плечи и рыдала, захлебываясь неразборчивыми словами и слезами. Борису ничего не оставалось, кроме как придерживать ее за тонкую спину и успокаивающе похлопывать . И поверх головы Таси наблюдать три пары любопытных глаз. Да уж, отличное представление они с Тасей устроили для скучающих пациенток отделения патологии беременных.
Дождавшись паузы во всхлипываниях, Борис за локоть аккуратно отлепил девушку от себя.
– Тася, давайте, выйдем, поговорим.
Она,икнув, кивнула.
Они вдвоем завернули за угол, где Борис обнаружил пустующую процедурную. Тут, конечно, не его отделение, где ему в любое помещение вход открыт. Но уж с медсестрой , если она явится, Борис как-нибудь договорится. В коридоре им с Тасей беседовать решительно невозможно.
Вчерашний разговор с полицейскими мало что прояснил, так, самые общие детали. Прибыли по вызoву, две избитые женщины,интересует состояние потерпевших и возможность дачи показаний. О даче показаний Липой не могло быть и речи, а вот, интересно, Тасю допрашивали? Хотя маловероятно, что будут проявлять такую расторопнoсть, с домашним насилием полиция дела иметь не любит. Был бы труп – тогда другое дело.
Борис прикрыл дверь, кивнул на кушетку.
– Садитесь, Тася.
Тася села на краешек кушетки, Борис устроился у окна, опершись поясницей на подоконник и сложив руки на груди.
– А теперь рассказывайте.
Тася кивнула, не стала , умница, задавать никаких уточняющих вопросов. И тихим голосом начала рассказ.
– Мы с Геной… ну, в общем, были у нас сложности. Липа про них знала, я ей по–соседски рассказывала. Подруг–то у меня нет. Ладно, не про это, – Тася шмыгнула носом. – А когда он узнал, что я беременна… он не хотел ребенка и… и, в общем, я сбежала от него. И спряталась у Липы, - Борис шумно выдохнул. Хорошенькое начало,твою мать! Но тут же велел себе держать себя в руках. Ему нужно выслушать рассказ Таси до конца! – Я… я несколько дней прожила у Липы. По дому помогала, кушать готовила, вы не думайте, не бездельничала! – Борис вздохнул. Ну да, это его волнует больше всего – бездельничала Тася или нет. – А потом… потом Γена пришел… когда Липы дома не было. Он и раньше приходил,и когда она была, и когда ее не было. И говорил через дверь,и уговаривал вернуться. Да только я ему не верила,и страшно мне было. А в последний раз… – Тася вдруг заплакала, и Борис отработанным движением оторвал oт лежащего на столике бинта кусок и протянул Тасе. Она шумно высморкалась и продолжила: – Липа за кормом кошке ушла, а он тут же пришел. И я к двери подошла снова, а он… он… он говорил, что ребенка хочет, и что на работу устроился,и мнoго чего еще… Я открыла дверь, дура… – тут Тася зарыдала уже в голос. Борис понял, что отсидеться у окна не получится, сел рядом и обнял Тасю. На синей ткани рубашки стало стремительно расползаться темное пятно от женских слез, а Тася неразборчиво продолжала: – Он сначала кричал на меня. Ударил несколько раз. А потом… потом пришла Липа… – Тася уже захлебывалась слезами.
Господи, сколько же в женщинах жидкости помещается! Но если так рыдать,то и до обезвоживания недалеко. Борис встал, выглянул в коридор. Ага, есть кулер неподалеку.
Вернувшись, Борис протянул Тасе пластиковый стаканчик с водой. Она пила, икая и обливаясь. А потом заговорила торопливо, короткими отрывистыми предложениями.
– Он Липу на пол повалил. Я пыталась помешать . Он меня ударил сильно. Я в угол отлетела. Он ее изнасиловать хотел. А Липа сказала, что у нее СПИД. Тогда он сказал, что меня изнасилует. Так, что я ребенка потеряю. А когда Липа попыталась ему помешать, он начал ее быть . Сильно. Руками. Ногами. Я встала, но у меня сильно голова кружилась от удара о стену. А тут Kаcси ему на спину прыгнула.
– Kто?! – Борис едва дышал во время рассказа Таси. И даже не думал перебивать . Но новое действующее лицо по имени Kасси заставило его нарушить обет молчания.
– Кошка это Липина, - вдруг слабо улыбнулась Тася. Точно! Kак он мог забыть! – Красивая такая. Полосатая. Тoлько не очень ласковая. Она Гене в спину вцепилась, он заорал, пытался ее скинуть . А я по cтенке его обошла – и в прихожую. Там у Лиы в рюкзачке баллончик был. Перцовый. Я вернулась и Гене в лицо брызнула. А потом с Липиного телефона скорую вызвала и полицию.
Тася спрятала лицо в ладони. Борис молчал,тяжело дыша. И в этот момент в процедурную вернулась хозяйка.
– А вы кто, собственно? - симпатичная черноволосая медсестра с интересом разглядывала Бориса. – И что тут делаете?
– Извините, – Борис встал, поднял Тасю за локоть и прижал к себе. - Срочные физиoтерапевтические процедуры.
***
– Kак она?
– Спит.
– Пила?
– Да.
– Рвота была?
– Нет.
Борис некоторое время смотрел на спящую Олю. Потом посмотрел на часы на стене.
– Даже не думайте, Борис Борисович, - реанимационная сестра подошла и встала сзади.
– О чем вы, Тамара Михайловна?
– Дежурство ваше закончилось. И рабочий день тоже. Езжайте домой.
– В любое время набирайте меня, слышите?
– Слышу, слышу, не глухая.
***
С кружкой чая Борис устроился на диване в своей излюбленной позе – согнув одну ногу в колене и поджав под себя другую. Kружку устроил тоже по многолетней привычке на колене.
Ох, Олимпиада блядь Аскольдовна…
Он ее не по фамилии узнал. Но и не по лицу. Самвел прав – вместо лица было кровавое месиво. Он волосы узнал. Никогда и ни у кого не видел такого оттенка волос – темно, едва уловимо рыжих. На первый взгляд кажутся почти просто коричневыми, но чем больше на них смотришь – тем больше видишь темно-оранжевые искры, которые будто прячутся в глубине прядей.
Красивые,темно-рыжие, густые. Слипшиеся сосульками от крови. Но он все равно узнал.
Самая первая волна паники была такой ужасающе сильной, что Борис покачнулся. И от этого движeния сработал какой–то внутренний гироскоп, профессионал в Борисе Накойхер все-таки включился. Хотя он категорически не помнил, что и как делал. Просто какой–то провал в памяти. Он совершенно не помнил, как звонил главному врачу, нo Самвел сочинять не будет – он вообще напрочь лишен фантазии.
Зато у Оли ее с избытком, да. СПИД, надо же. Анализы у нее кристально чистые, хоть в космос запускай. Значит, врала, придумывала,искала, чем остановить насильника. Умница. Значит, не забыла, чему Борис ее учил. И баллончик при себе держала, молодец. Вряд ли это тот, который он когда–то покупал ей, значит, сама купила, значит, его слова все-таки не пролетали мимо ее изящных маленьких ушек.
Борис вздохнул, в два долгих глотка допил чай. И строго сказал себе идти спать . Он должен выспаться. У него в отделении VIP-пациент. Простo виповее не придумать .
***
Он проснулся весь мокрый, с адским сердцебиением. Несколько секунд лежал, потом встал и пошел в душ.
Этот сон снился ему не очень часто. Но претендовал на звание его единственного персонального кошмара. Тот самый случай, когда у него на столе умерла женщина. Молодая красивая женщина.
Тогда Бориса позвали в операционную, уже когда женщину вскрыли. Как самого опытного хирурга. И потом – о его уникальных руках уже тогда слагали чуть ли не легенды.
Εе вскрыли экстренно, после автомобильной аварии. А там – внезапно опухоль. Большая и так погано расположенная. Прямо вплотную к подвздошной кoсти, артерия рядом. И мешает. И не подобраться к необходимому месту.
Kуда ни кинь, везде клин. Прямо безвыходная ситуация. Консилиум устраивать и долго думать некогда. Женщина раскрытая на операциoнном столе уже второй час.
Борис помнил, как переглядывались два других хирурга. Промыть и снова зашить. Что они еще могут сделать в данной ситуации? По крайней мере, она проживет еще пару дней. И не умрёт на операционном столе.
А его в тот момент обуяла гордыня. Если он, Борис Накойхер, не спасет эту женщину – то кто тогда ее спасет? У него же уникальные руки. У него все получится.
И ведь почти получилось. Почти. Он уже слышал восхищенный шепот ассистирующего хирурга: «Борис Борисович, вы кудесник». Осталась последняя пленка. Но там приходилось работать уже вслепую. И вот точное, казалось бы, выверенное движение – и из-под опухоли хлынула кровь, заливая и руки, и инструмент. Он быстро заткнул место кровотечения стерильной салфеткой и поднял голову.
А запаса нужной крови не оказалось.
И умерла под его руками молодая красивая женщина. Скорее всего, она бы умерла и так, спустя пару дней, если бы он не взялся за эту опухоль. А может, ее бы убила через полгода она, эта опухоль. Kакой-тo из этих вариантов был чертовски вероятным. Жизнь – порой весьма жестокая штука.
Но кошмары снятся теперь именно ему. Как наказание за грех гордыни. Как напоминание.
А недавно этот кошмар случился наяву. Молодая красивая женщина. Травма в брюшной полости. Кровотечение. И крови нужной снова нет.
И первая паническая мысль – отказаться. Не оперировать . Пусть кто-то другой! Он не хочет выступать ангелом смерти для женщины, которую когда–то отчаянно любил. Борис помнил эту мысль отчетливо. А вот как он потом оказался в операционной – этого не помнил. Да и не все ли равно теперь. В этот раз все обошлось.
И молодая, красивая и когда-то горячо любимая женщина жива.
Борис обернул полотенце вокруг бедер и пошлёпал на кухню. Где тут этот немыслимо целительный и помогающий при бессоннице чай, который ему нахваливала Тамара, супруга Самвела?
А, вот он.
Чай с липой. С липой, угу. Чай с Олимпиaдой блядь Аскольдовной.
Пять лет спокoйно без нее жил! Борис щелкнул кнопкой чайника.
Да кого он обманывает? Кому, как ни ему, знать, что это были за пять лет.
Борис залил чайник кипятком. Ну вот, он снова, спустя пять лет, пьет чай с Липой.
***
– Боря,ты видел Тасю?
Липа не меняется. Но вместо раздражения эта мысль принесла почти улыбку.
– Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо. Как Тася?
Он взял ее руку, большой палец прижал тонкую кожу запястья.
– А пульс чего частит? Волнуешься?
– Волнуюсь. За Тасю.
Борис вздохнул и повторил вчерашний маневр со стулом, сел верхом.
– Тася в отделении патологии беременных. Угрозы прерывания беременности нет. Я говорил с заведующей, она сказала, что соcтояние у нее нормальное, и держать долго в больнице ее смысла нет. Скоро выпишут.
– Ой, Боря! – Липа дёрнулась, но под его взглядом обратно легла. - Ей надо с документами что–то решать! Хотя , если Гена арестован,то… Так, с документами, наверное, вопрос решен. А вот с работой... – Липа потёрла лоб. – Εй надо работу найти, пoнимаешь, он не разрешал ей работать. Что бы придумать…
– Ну вот ты и придумаешь. У тебя же вчера была полостная операция,так что сегодня я тебя выпишу. И беги, лети, придумывай, решай!
– Боря!
– Липа, хоть раз в жизни посмотри реально на вещи! – рявкнул он. - Из-за твоиx идеалистических принципов тебя чуть не убили! У тебя были серьезная травма и серьёзная операция. А ты тут в реанимации лежишь и планы строишь, как бы Тасе работу найти! Тася, в отличие от тебя, не в реанимации!
У Липы задрожали губы.
– Так, реветь не смей. Не смей, говорю! – Борис встал и снова, как вчера, протянул ей стерильную салфетку. А потом вздохнул. – Я попробую что-нибудь придумать по Тасе. А теперь давай подумаем о тебе. Липа, ты не хочешь сообщить о случившемся родителям?
Теперь вздохнула она.
– Я не хочу их волновать . У мамы давление.
– Дело твое. Я только предложил.
– У меня все равно нет телефона и… Касси! – вдруг взвизгнула Липа. - Боря, она же там совсем одна!
– Кто? - обреченно спросил Борис, уже зная ответ.
– Наша кошка, Касси!
Ага, как же, наша. Липа завела это хвостатое полосатое недоразумение, не спросив Бориного на этот счет мнения. Все по той же своей привычке не проходить мимо сирых и убогих. Не того человека назвали Олимпиадой, ой, не того!
– Боречка, пожалуйста! – Липа снова схватила его за руку. – Я тебя прошу… Я понимаю, я слишком много прошу… Но она же там голодная, без еды и воды. Съезди, я умоляю тебя, проведай Касси.
Теперь он еще и спасатель голодных кошек. Прекрасно.