Глава 5

Ответ я, конечно, знала.

Но хотела увидеть, как он будет изворачиваться. Как станет врать. Как посмеет посмотреть мне в лицо.

А ещё — хотела сделать ему больно. Так же, как и он — мне.

Виталик замер. Некоторое время я просто смотрела на его напрягшуюся спину да слышала удары собственного сердца. Он не торопился отвечать, будто взвешивал в голове что-то…

Может быть, заподозрил, что я задала этот вопрос не просто так.

Наконец он ленивым, медленным движением скинул с себя рубашку и обернулся ко мне.

— Тебе совсем поплохело? — отозвался сухо, равнодушно. — Я же говорил, что буду на переговорах.

Пренебрежение в его голосе, в его словах, говорящие о том, что ему ни грамма меня, измученную, не жаль, больно резанули по душе.

Моё сердце забилось чаще, громче, быстрее. Вот тот миг, когда я произнесу те слова, что изменят всю мою дальнейшую жизнь.

Лишь бы голос не дрогнул. Лишь бы не выдал боль и уязвимость, непонимание и обиду.

— А давно ли переговоры проводятся тет-а-тет? А так называемая деловая партнёрша при этом одета, как шлюха, которая хочет продать себя подороже?

Он закаменел, мышцы его напряглись. А потом муж шумно выдохнул сквозь зубы…

— Ты что, следила за мной? Я думал, у тебя есть дела поважнее! Больной сын, блюющий пёс!

Как цинично он мне это бросил! Словно его все эти проблемы вообще никак не касались!

Я сжала руки в кулаки. Подошла к нему ближе, впилась гневным взглядом в его лицо…

— А у тебя, значит, дел нет? Тебе плевать на сына, на пса, которого сам и приволок, на дочь, и, конечно же, на меня. Ты бросил меня с кучей проблем, променял семью на шлюху, хотя знал, что мне нужна помощь, и тебе даже не стыдно!

Опустив взгляд, он принялся беззаботно расстегивать ремень. Поморщившись, кинул мне…

— Не драматизируй. Тебе не привыкать с этим всем справляться. На то ты жена и мать.

Кровь в жилах закипела.

Я бы солгала, если бы сказала, что мне не страшно.

Страшно.

Страшно остаться одной. Страшно сказать детям, что мы с их отцом разводимся. Страшно ввязываться в суды по разделу имущества, которые могут длиться годами…

Но ещё страшнее — оставить все так, как есть. Остаться бесправной прислугой, которую ни во что не ставят. Воспринимают как удобную мебель, как ту, кем можно только пользоваться…

Но не любить.

— Признай свою измену, — прозвучал мой собственный голос словно со стороны.

Он обернулся.

— Да, я встречался с другой женщиной. Ты и сама это, очевидно, откуда-то знаешь. Ну и что с того?

Он настолько нагло это произнес, что все, чего мне захотелось — это дать ему по лицу.

А может, и не только по лицу. Взгляд скользнул к брошенному им ремню…

А он продолжил говорить…

Нет, не говорить. Унижать. Уничтожать каждым словом.

— Мне просто стало скучно! Ты сама стала скучная, Лиза! Дети, работа, дом! С тобой и поговорить не о чем!

Подобных слов я не ожидала, хотя стоило ждать уже чего угодно. Действительно, о чем нам говорить! Нас же ничего не связывает! И детей общих, и семью я себе, видимо, просто выдумала!

— А с намалеванной девицей невысокой морали, значит, есть о чем? — вырвался наружу совсем иной вопрос.

— А с ней разговаривать и необязательно! Она для другого нужна… А ты… уж извини, но приелась. Да и возраст уже…

Краска бросилась мне в лицо. Гнев и обида охватили все тело, вылились в бешеный шум в ушах, в неконтролируемо-дикий стук сердца…

— Ты с ней спал?

Он улыбнулся. Расслабленно, даже покровительственно.

— Дорогая, не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответов. Ну какая разница — спал, не спал? Я же тебя не бросаю, несмотря ни на что, из семьи не ухожу. Ты меня полностью устраиваешь, как женщина для жизни, для быта, ты отлично со всем справляешься. Вот так и продолжай.

Что ж… он не ответил прямо, но все было ясно и так.

— Разница есть, — проговорила я холодно, а рука метнулась к ремню. — За каждую гадость, что ты мне сказал, придётся заплатить отдельно.

Я размахнулась, сама даже не веря, что делаю нечто подобное, и ударила его по обнажённой спине.

Он взвыл. Этот звук — резкий, болезненный, стал музыкой для моих ушей.

— Ты спятила, мать твою?! — взревел он, потирая то место, где теперь алым цветом расцветала оставленная мной отметина.

— Сдурел тут ты, раз думаешь, что я стану это всё терпеть, — процедила сквозь зубы.

— А куда ты денешься? — зло огрызнулся он.

И, сам того не зная, подал мне идею.

Можно, конечно, было выгнать его немедленно, можно было сразу бежать подавать на развод.

Но я не собиралась так облегчать ему жизнь.

Он обесценил все, что я делала для семьи годами. Обесценил меня саму до состояния бесплатной, бесправной швабры.

Так пусть побудет на моем месте.

А я теперь займу его.