Глава 1

Ректор Северов – Вот и все.

Лист бумаги лежал передо мной, безмолвный и безжалостный. В правом нижнем углу стояли несколько подписей и печатей. Двенадцать лет брака, которые превратились в архивную запись, в пыльной папке с грифом «Аннулировано».

За окном кабинета медленно опускались на землю первые снежинки этого декабря. Они кружились в сером низком небе, словно не решались окончательно укутать спящие газоны и готические шпили Академии Магических Искусств имени Святой Лидии. Внизу, на главной аллее, суетились подмастерья из службы озеленения, развешивая на вековых дубах гирлянды с холодным мерцающим светом.

Каждый их шаг, каждый взмах палочки, зажигающий очередную лампочку, отдавался во мне глухим неприятным эхом.

Они готовились к празднику. К тому самому празднику, от которого у меня сжималось горло комом ледяной боли.

Год назад, под Новый год, Марина сообщила, что уходит. Полюбила другого и уезжает с ним на Юг. Прости, прощай, спасибо за все.

У нее даже не хватило сил, чтобы поговорить со мной лично. Она прислала письмо со скромным “на развод подам сама, ничего не прошу, не беспокойся”.

Я отодвинул от себя свидетельство о расторжении брака и подошел к окну. Из окон моего кабинета, расположенного в самой высокой башне Северного крыла, открывался панорамный вид на весь университетский городок.

Здесь, в этой каменной твердыне, я был ректором. Аркадий Северов, самый молодой глава Академии за последние два столетия, маг-теоретик с мировым именем, человек, державший в руках нити управления одним из самых влиятельных магических институтов мира. И сейчас я чувствовал себя не магом и не правителем, а мальчишкой, прижавшим лоб к холодному стеклу, за которым мир играл в краски и веселье, и ему было все равно, что я об этом думаю и что чувствую.

В памяти, непрошеной и яркой, всплыл позапрошлый год. Тогда рядом со мной была Марина. Она смеялась, схватив меня за руку, и тащила вниз, к толпе студентов, чтобы помочь им вешать шары на большую пихту у входа. Ее щеки раскраснелись от холода, а глаза искрились озорными искорками.

– Аркадий, перестань хмуриться! – говорила она. – Это же Рождество и Новый год! Ты что, решил их украсть?

Я ворчал что-то о несоблюдении академического регламента, но позволял ей вести себя, и этот детский восторг, казалось, понемногу передавался и мне.

Теперь ее смеха не было. Только тихий шелест снега за стеклом и гулкое эхо в собственной груди.

Она ушла. Сказала, что я слишком холоден, что погрузился в работу с головой, что наша совместная жизнь стала похожа на прекрасно отлаженный, но бездушный механизм.

И она была права. Я стал машиной по производству указов, решений и диссертаций. Я заморозил все вокруг, а потом удивлялся, почему дома тоже стало холодно.

Гнев, внезапный и острый, кольнул меня под ребра. Гнев на себя, на эту бумагу, на этот дурацкий снег и на эти гирлянды, которые напоминали мне о том, чего я лишился.

Праздник – это не для меня. Не для того, кто оказался так глуп, что позволил самому главному своему чуду ускользнуть сквозь пальцы.

Я резко развернулся от окна, мантия взметнулась позади меня, как темное крыло. Перо с аметистовым наконечником, подарок Марины на нашу первую годовщину, лежало на столе. Я сжал его в пальцах и вынул чистый лист из стопки для приказов.

Написал:

“Новогодние и рождественские подготовки проводить с минимальным отвлечением от учебного процесса. Все мероприятия согласовывать лично с ректоратом. Декорации не должны нарушать строгий академический вид зданий”.

Я выводил буквы четко, резко, вдавливая перо в бумагу. Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку гроба моих прежних иллюзий. Каждая запятая – ледяной осколок, падавший мне в душу.

Если я не могу остановить зиму, я могу остановить веселье в ее стенах. Если мое сердце замерло, то и Академия будет дышать ровно, строго и без этих дурацких всплесков безудержной радости.

Поставив подпись – “Ректор А. Северов” – я отбросил перо. Оно откатилось и упало на пол с тихим жалобным стуком. Вот и поделом. Раз мне плохо, никто не будет радоваться.

Я подошел к камину, где трещали, согревая комнату, зачарованные поленья, и бросил туда свидетельство о расторжении брака. Пусть горит. Юристы пришлют копию, если потребуется.

Я снова посмотрел в окно. Снег усиливался. Городок затихал, укутываясь в белое одеяло. Академия была прекрасна в этом молчаливом холодном величии.

Моя Академия. Отныне – моя единственная семья, моя крепость и моя тюрьма. И первый день декабря, первый день зимы, стал днем, когда я официально объявил войну Рождеству. Войну, которую, я чувствовал, проиграю еще до ее начала. Но иного пути у меня не было. Ибо любая попытка оттепели грозила мне болью, с которой я бы уже не справился.