Глава 4

Ректор Северов

Покой. Это была иллюзия, и я, как дурак, позволил себе в нее поверить.

Прошло три дня с того ужасающего урока Ветровой, и Академия, казалось, вернулась в свою обычную колею. Студенты, хоть и поглядывали на меня с каким-то новым странным ожиданием, все дружно спешили на лекции, профессора читали лекции, а в коридорах пахло чистотой, свежестью и бумагой – знакомый успокаивающий аромат рабочих будней.

Я почти убедил себя в том, что инцидент с конфетти был лишь досадным единичным сбоем.

Я погрузился в работу с удвоенной силой, пытаясь заглушить назойливый внутренний голос, твердивший, что метастазы хаоса уже проникли в организм Академии. Я подписывал отчеты, утверждал учебные планы, отвечал на бесконечные письма из Министерства Магии, и каждое движение пера было маленькой победой над надвигающимся безумием.

Именно в этот момент, в самый разгар моего спокойствия, в кабинет ворвался Пфимми. Он не просто вбежал – вкатился, споткнулся о свой же длинный шарф и, задыхаясь, вцепился в край моего стола.

– Господин ректор! Книгохранилище! – выдохнул он, его глаза были круглыми от ужаса. – Там… Там… Ужас! Хаос! Скорее! Только вы сумеете это остановить!

Я медленно отложил перо. Во мне все похолодело. Что там могло произойти? Несварение желудка у какого-нибудь первокурсника от переизбытка магической теории Пфимми назвал бы легким недомоганием. Хаос в его понимании это высшая степень оценки катастрофы.

– Успокойтесь, Пфимми, – сказал я. – Что именно происходит в книгохранилище?

– Книги, господин ректор! Они… они все живые! И коты! Чернильные коты! И буквы пляшут канкан! Охранные чары трещат! Профессор Буревестник уже там, но он говорит, что это вне его компетенции, он специалист по погоде, а не по… по этому!

Мой стул с грохотом отъехал назад, когда я поднялся. Во мне закипела та самая ярость, холодная и целенаправленная.

Ветрова. Без нее тут не обошлось. Вот вам и поощрение творческого подхода – один только хаос и безумие.

Ну ничего. Сейчас я разберусь так, что ей мало не покажется.

– Оставайтесь здесь, – бросил я Пфимми и вышел из кабинета, не надевая мантию.

Чем ближе я подходил к Южному крылу, где располагалось книгохранилище, тем явственнее слышался нарастающий гул. Это был не привычный библиотечный гул – шелест страниц, приглушенные шаги – а настоящий хаос, Пфимми был прав. Доносились взрывы смеха, испуганные вскрики, мяуканье – но не живое, а какое-то шелестящее, чернильное – и откуда-то сверху доносились звуки неумело играемой на дудочке мелодии.

Безумие. Настоящее сумасшествие. Я отправлю эту Алису Ветрову в клинику, где в палатах мягкие стены!

Двери в книгохранилище были распахнуты настежь. То, что я увидел, заставило меня остановиться на пороге, и сердце на мгновение замерло в ледяном ужасе.

Хаос. Абсолютный, воплощенный хаос, против которого буря из конфетти казалась лишь легким бризом.

Воздух в гигантском зале с высокими потолками был густым от летающих букв. Они вырвались из книг и теперь кружились в безумном вихре, складываясь в неприличные слова, глупые стишки и бессвязные предложения. “Снег идет, трава зеленеет, заклинание на усмирение гиппогрифов требует три капли слез русалки” – все это мелькало перед глазами, рассыпалось и складывалось вновь.

По дубовому, отполированному веками паркету носились коты. Но это были не обычные коты, не полосатые Барсики и Мурзики, которые избавляли академию от крыс и мышей. Эти призрачные существа были сотканы из теней и чернил, их глаза горели зеленым фосфоресцирующим светом, а за ними тянулись шлейфы, пахнущие свежим пергаментом. Они гонялись за собственными хвостами, врезались в ноги веселящихся студентов и, шипя, взбирались по стеллажам, оставляя на древних фолиантах жирные чернильные следы.

А на одном из центральных столов, окруженная кольцом ошалевших от восторга и ужаса студентов, стояла Лиза Воронцова, та самая председатель Студенческого Совета. В ее руках дымился древний манускрипт с позолоченными застежками. Она что-то выкрикивала, пытаясь жестами управлять танцующими буквами, но те лишь складывались в слово “ПОМОГИТЕ” и тут же рассыпались.

И над всем этим, на верхней галерее, опершись на перила и наблюдая за происходящим с видом довольного режиссера, стояла Алиса Ветрова. Ее лицо было наполнено таким живым восторгом, что у меня невольно заныло в груди.

Довольна. Она учинила бардак в книгохранилище и довольна!

– Не бойтесь! – кричала Алиса студентам, и ее голос звенел над общим гамом. – Это же магия! Настоящая, живая! Ловите импульс, чувствуйте ритм!

Воронцова захлопала в ладоши – кажется, у нее наконец-то получилось. Группа букв “К”, “А”, “Н” и прочих, сбежавших из учебника по светскому этикету XVIII века, выстроилась в линию и отплясывала канкан, лихо задирая хвостики.

У меня перед глазами поплыло. Это был кошмар. Худший из всех возможных кошмаров. Одна из святынь академии, книгохранилище, где собраны знание многих столетий, было осквернено. Оживлено самым уродливым и непотребным образом.

– Хватит! – прорычал я, и мой голос, усиленный магией, грохнул, как удар грома, заглушив на мгновение весь хаос.

В зале наступила мертвая тишина. Буквы замерли в воздухе. Коты присели на пол, поджав хвосты. Студенты застыли, уставившись на меня с открытыми ртами. Лиза Воронцова выронила дымящийся манускрипт.

Я вошел в зал. Каждый мой шаг отдавался гулко в этой внезапной тишине. Я не смотрел на студентов – мой взгляд был прикован к Ветровой на галерее. А она смотрела на меня, и на ее лице не было ни тени раскаяния, лишь любопытство и тот самый вызов, который я почувствовал в ней с первой встречи.

– Господин ректор! - воскликнула Лиза, опомнившись первой. – Мы просто… мы хотели, чтобы книги рассказали новогодние истории! Мы нашли заклинание оживления…

– Молчать! – отрезал я, не глядя на нее. Поднялся по винтовой лестнице на галерею.

– Господин ректор, – с улыбкой произнесла Алиса, и это обращение заставило меня сжать кулаки. – Вы только посмотрите, какая мощь! Какая спонтанная живая магия! Они пытались творить!

– Они пытались осквернить наследие веков, – прошипел я, останавливаясь перед ней. Мы стояли так близко, что я снова почувствовал этот дурацкий цветочный аромат, смешанный теперь с запахом паленого пергамента. – Они нарушили двадцать три пункта правил безопасности, включая запрет на некротическую магию по отношению к объектам знаний!

– О, бросьте! – Ветрова махнула рукой, глядя вниз, где буквы начинали потихоньку шевелиться, а коты – подергивать хвостами. Срок действия моего голосового заклинания истекал. – Это не некромантия, это анимация! Они вдохнули в них жизнь! Немного неуправляемую, согласна, но…

– Ветрова, – я сказал это тихо, но так, что она наконец оторвала взгляд от зала и посмотрела на меня. И, кажется, впервые увидела не просто раздраженного начальника, а нечто большее. – Вы находитесь в одном шаге от того, чтобы быть изгнанной из этих стен с волчьим билетом. Навсегда.

Она не смутилась. Ее глаза сузились, взгляд наконец-то сделался серьезным и оценивающим.

– И что вы будете делать? – поинтересовалась Ветрова. – Заколдуете даже не книги, а этих ребят? Заморозите их насмерть?

– Именно так, – я повернулся к ней спиной, подошел к перилам и воздел руки.

Я не стал искать в памяти сложные  изящные заклинания. Мне было не до изящества. Мне нужна была сила, грубая и подавляющая. Я обратился к магии самого камня, самой структуры Академии, к той магии, что хранит покой и порядок в этих стенах.

Повелевающий, лишенный эмоций, холодный поток силы, который потек из меня, медленно наполнял зал, и стеллажи задрожали. Студенты, которые веселились несколько минут назад, сделались как испуганные птенцы перед голодным коршуном.

– In revertia! Ad locum suum! Ordo ab chao! – мои слова падали, как удары молота, отдаваясь эхом под сводами.

И хаос начал скукоживаться. Буквы, словно попав в гигантскую центрифугу, понеслись к своим фолиантам, встраиваясь на страницы с сухим шелестом. Чернильные коты, жалобно мяукая, таяли на глазах, превращаясь в лужицы чернил, которые тут же впитывались в дерево паркета, не оставляя следов. Сдвинутые столы и стулья с скрипом поехали на свои места.

Это было не красиво, а жестоко, и я понимал эту жестокость. Это было насилие над тем живым, пусть и уродливым, что на мгновение вспыхнуло здесь. Но это было необходимо академии и студентам, как прижигание раны.

Через минуту в зале царила полная тишина и идеальный порядок. Книги стояли на полках, а паркет блестел – ни пляшущих букв, ни котов, только бледные испуганные лица студентов и запах озона после мощного магического разряда.

Я медленно опустил руки. Дрожи в них не было. Только ледяная уверенность.

Я спустился вниз. Студенты расступились, глядя на меня как на призрака или жестокого бога. Я подошел к Лизе Воронцовой – она смотрела на меня, и в ее глазах читался ужас, но и упрямство там тоже было.

– Воронцова, – сказал я безразличным тоном. – Вы и все, кто был здесь, отстраняются от занятий на три дня. Напишете по десять футов пергамента на тему “Почему магическое знание требует уважения, а не фамильярности”. И приведите в порядок отдел древних рукописей. Вручную. Без магии.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Потом я повернулся и пошел к выходу, чувствуя на себе взгляд Ветровой с галереи. Я не обернулся.

Победил. Восстановил порядок. Доказал, что сила и дисциплина всегда возьмут верх над хаосом и легкомыслием. Я, черт возьми, хозяин в этой академии и не какой-то девчонке ставить под сомнение мою власть.

Но почему же тогда, вернувшись в свой кабинет, я почувствовал не триумф, а пустоту? Почему в ушах у меня стояло не благоговейное молчание, а это жалобное чернильное мяуканье? И почему, глядя на ровные ряды книг в моем личном шкафу, мне вдруг показалось, что они смотрят на меня не с благодарностью за спасение, а с немым укором за то, что я вернул их в ту самую пыль, из которой она, Ветрова, так безрассудно попыталась их выдернуть?