Глава 19
Опоздав почти на пятнадцать минут, он подъехал на своём дырявом тазике, склонился, выглядывая через пассажирское окно:
– Садись!
Маринка сцепила руки на груди.
– Нет. Сюда иди.
– Да садись, что я тебя, съем что ли?
Набралась смелости и села, предусмотрительно не захлопывая за собой дверь и даже оставив в щели ногу. Данила её маневр просёк, усмехнулся.
А первое же, на что обратила внимание она сама – запах мужского парфюма в салоне. Тоже невольно усмехнулась, хотя сердце колотилось, и в горле стоял странный ком. Помолчали: он – глядя на неё, она – на свои коленки.
– Дань, нам надо поговорить.
– Ну так закрывай дверь, поехали.
– В смысле? Никуда я с тобой не поеду!
– Как хочешь. А я не буду говорить здесь.
Встретились взглядами. Долго Маринка не выдержала, отвернулась к окну.
– Ты можешь хоть ненадолго побыть нормальным?
– А ты?
Снова помолчали, и Маринка с обречённым вздохом захлопнула дверь:
– В шесть мне надо быть дома.
– Само собой! – рассмеялся Данила.
От его беззаботного смеха ей стало не по себе. Похоже, садиться к нему в машину всё-таки было ошибкой.
Почти всю дорогу молчали. Решительность, с которой она шла на эту встречу, неожиданно оказалась миражом. Видела перемены: постригся, приоделся. Если бы не остатки синяков на лице, то прям на человека похож. Опять же, парфюм, настроение приподнятое. И вот казалось бы, а ей-то что с того? Его фантазии – его проблемы... Но если бы он держал себя нагло или зло, то и ей было бы гораздо легче рубить с плеча. Сейчас же он вёл себя совершенно адекватно, и она лишь поглядывала на него искоса и ловила себя на том, что не знает, с чего начать разговор.
– Куда мы едем?
– В секретное место. Помнишь?
– Дань... Не надо, а? Давай здесь поговорим?
– Нет.
– Ну Дань!
Он отрицательно мотнул головой и сделал музыку погромче. И только сейчас Маринка заметила, что в машине появилась магнитола.
Приехали на водокачку.
– Пойдём, – вынул Данила ключ из зажигания. – Туда, на крышу.
– Нет, – собрав всю решительность, упёрлась Маринка. – Дань, серьёзно, хватит дурью маяться! Я пошла тебе на встречу и припёрлась чёрт знает куда, теперь ты выслушай меня!
Он посмотрел на неё долго и пристально, но она не поддалась, ответного взгляда не подняла.
– Сама себя ведь обламываешь, капризулька! У меня там армейский бинокль есть, в него не только Волгу видно, но и цвет труселей у дикарей на том берегу. – Пропустил между пальцами прядь её волос. – И шампанское ещё холодное. М?
Она отшатнулась.
– Ты с ума сошёл? Не собираюсь я с тобой пить, Дань! Блин, ну пожалуйста, просто выслушай уже меня!
– Ну ладно, ладно, не бурчи. Обломщица. Ну? Слушаю. Стоп! Сразу говорю, если ты на счёт того, чтобы я отвалил, то это не прокатит.
– Не поняла... В смысле, не прокатит?!
– А, угадал, значит? – с милой издёвкой улыбнулся он. – Тогда расслабься, Марин. До следующего раза как минимум.
– До какого ещё следующего раза?!
– Когда ты снова захочешь поговорить. А ты захочешь, точно тебе говорю. Месяц, полгода, год – мне торопиться некуда. Кстати...
Перевалился через спинку своего кресла и, повозившись на заднем сиденье, протянул вдруг ей три шикарные, похожие на тёмно-бордовый бархат розы. По салону тут же поплыл их головокружительный аромат, захотелось ткнуться в них носом и ощутить прохладную свежесть лепестков на губах.
– Только по морде меня ими не бей, а то колючие.
В груди отчаянно защемило, и Маринка судорожно обхватив себя руками, зашипела, как можно злее:
– Терпеть не могу розы! Ненавижу просто! Особенно бордовые! И запах их! И вообще! И ты меня достал уже, понял? Отвали от меня! Просто отвали!
Данила ещё пару мгновений просидел с протянутыми цветами, а потом, не сводя глаз с Маринкиного лица, жёстко смял их в руках, изломал стебли, расплющил в кровавую кашу нежные лепестки. Изуродованные ошмётки вышвырнул в окно. Держался как мог, но злость выдавали яростно играющие скулы. Помолчал, выковыривая из ладони глубоко засевший шип, присосался к кровящей ссадине. Наконец длинно выдохнул.
– Ладно. А какие любишь?
– Да блин, какая разница?! – взорвалась Маринка. – Тюльпаны, прикинь! Махровые! Вот только от тебя мне вообще ничего не надо! Просто оставь меня в покое! Я тебя очень прошу! Ну что мне сделать, чтобы до тебя дошло?!
Слегка потряхивало. Орала, как безумная истеричка, а самой было отчаянно больно. За него? За себя? Кто бы знал. Просто больно. Хотелось сбежать и спрятаться, и чтобы само всё как-нибудь уладилось. Или чтобы папа разобрался, как обычно в любых её трудностях.
– Я не понимаю, – вздохнул Данила. – Что не так? Ну ты что, думаешь, у меня девчонок до тебя не было? Или я с луны свалился и вообще ни хрена не вижу ваших бабских штучек? Ну всё ж нормально шло, Марин! И ладно в первый раз ты была бухая, хрен с ним, с большой натяжкой, но предположим, что ты не соображала, что делаешь. Но дальше? Ты ведь сама, сама ко мне ходила! Глазки строила, обнимать себя позволяла. А последний раз, Марин? Ты что, вообще не помнишь, как нас замкнуло? И ладно я, у меня в принципе на тебя стоит, но ты... Я в глаза твои тогда смотрел, Марин! Я всё в них видел! Что случилось потом?
Она, обхватив себя руками, молчала. Он был прав – она сама. И как это объяснить – хрен его знает.
Данила, подчёркивая каждое слово ударом кулака по рулю, повторил:
– Что? Случилось? Потом? Пока я это не пойму, я не отстану. Ну, в смысле, я и потом не отстану, но пока не пойму это, нам даже нечего обсуждать. Серьёзно.
И Маринка не на шутку испугалась. Сейчас он говорил правду. Он действительно не отстанет. Нужно было убеждать как-то иначе.
– Ничего не случилось. Просто я поняла, что у нас ничего не получится. И всё. Что тут ещё обсуждать?
– Почему не получится?
– Ты бедо́вый, Дань. Мой отец таких, как ты, каждый день пачками в обезьянник свозит. И он никогда не допустит, чтобы я...
– Пха! – нервно мотнул он головой и схватился за ключ в зажигании. – Поехали!
– Куда?
– К папе твоему, куда ещё! Пусть он сам мне это скажет.
– Ты нормальный? – испуганно схватила его за руку Маринка. – Не вздумай даже!
– Почему? Потому что он здесь ни при чём, да?
– Нет! – от бессилия хотелось реветь. – Потому что он тебя убьёт! Тот мент, которого я вырубила бутылкой, оказался моим крёстным, прикинь? И если отец узнает, что там, в клубе со мной был ты, то мне ничего не будет, а вот тебе хана! Понял?! – говорила от балды и сама же обмирала от понимания того, что так оно, скорее всего, на самом деле и будет. – Я тебе серьёзно говорю, отстань от меня, или мне придётся всё ему рассказать! Ты дождёшься, клянусь!
– Ты не расскажешь, – сощурился он. – Ты сама себе сейчас не веришь. Это видно.
– Проверим? Давай! Поехали!
– А поехали! – неожиданно бодро согласился Данила и повернул ключ. Машина рыкнула и заглохла. – Не понял... – Он попробовал ещё раз, но снова безрезультатно. – Кажись, приехали. Погоди-ка...
Открыл капот, повозился в переплетении трубок и железок. Маринка нервно глянула на часы – шесть.
– Сейчас я свечи поменяю, погоди, – заглянул Данила в салон.
Возился и возился, обещал и обещал... То свечи, то предохранители, то какие-то клеймы, то ещё что-то. В начале восьмого, когда солнце уже заметно клонилось к закату, и водокачка погрузилась в густую тень, он, наконец, попросил полить ему на руки из бутылки.
– Теперь, я надеюсь, едем? – подавая ему тряпку, поёжилась от речной прохлады Маринка.
– Как? Ты же видишь, не заводится.
– В смысле, не заводится?! И что теперь?
– Да ничего. Сейчас пойдём с тобой на крышу, выпьем шампанского, посмотрим закат. Потом попробуем завести ещё раз. Может, получится. Так бывает, серьёзно. А если и тогда нет, то будем сидеть всю ночь под открытым небом, целоваться и загадывать желания на падающие звёзды. М?
Смотрел на неё с хитрой усмешкой, и до Маринки вдруг дошло.
– Ты врёшь, да? Она, на самом деле не ломалась, так?!
Данила, смеясь, пожал плечами:
– Не веришь, попробуй сама заведи.
А на его наглой роже вот такенными светящимися буквами было теперь написано: «Да, я развёл тебя, дерзкая. И чё?»
– Да пошёл ты, дебил! – в сердцах швырнула она в него бутылку с остатками воды и решительно пошла по дороге в сторону дач.
На склон забралась сильно запыхавшись. В паре шагов за спиной шёл Данила.
– Ну ладно тебе, Марин! Ну пошутил. Пошли обратно!
А она упрямо шла через балку к дачам и молчала. Когда дошла, на остановке уже не было ни людей, ни автобусов.
– До семи они ходят, Марин, точно тебе говорю. А уже почти восемь. Хорош дурить, пошли обратно.
– Не может быть, чтобы до семи! Слишком рано.
– Ну хочешь, я у местных узнаю. Ты только не уходи никуда, я быстро.
А куда она, спрашивается, могла уйти? Сидела на покосившейся лавке, смотрела, как стремительно гаснет небо и думала, как быть. Хорошо хоть папа на дежурстве. Но вообще, очередной залёт перед Оксанкой, конечно.
Когда, минут через пятнадцать, из-за поворота дачной улицы показался Данила, она демонстративно свернула голову в другую сторону. Господи, ну вот как её угораздило с ним связаться? И как теперь отделаться, если он реально без тормозов?!
– Я же сказал, до семи ходят! – ещё издали крикнул он. – А другая ближайшая остановка аж на кирпичном заводе, а это аж за соседним массивом. Там последний автобус в полдевятого, но туда идти минут сорок, пока дойдёшь, и он уже уедет. – И, присев перед ней на корточки, протянул вдруг полные пригоршни малины. – Смотри, малинка для Маринки. Сладкая, как ты. Бери!
«Диетическая» – тут же прозвучал в её в голове шёпот Кира, и она до боли прикусила губу, чтобы не расплакаться. Данила, заглядывая снизу-вверх в лицо, легонько погладил запястьем её колено:
– Капризуль, ну хорош ломаться, а?
Маринка поджала ноги, уводя колено из-под касания. Слишком тёплого, слишком ласкового. Слишком близкого.
– Отвали.
– Марин...
– Отвали, я сказала!
Злее, грубее, обиднее. И Данила вдруг высыпал малину ей на колени и припечатал к ним ладонями:
– Угощайся, дерзкая!
Она вскочила.
– Ты совсем охренел?! Идиот!
А он дёрнул её на себя и впился поцелуем в губы. Маринка сопротивлялась так отчаянно, словно от этого зависела её жизнь, но Данила перехватил запястья и заломил руки за спину, прижимая Маринку собою к дырявому простенку автобусной будки. Она вцепилась в его наглый язык зубами, и Данила отпрянул, зашипел:
– Ты чего творишь, дурная?
– Хочешь знать, почему у нас ничего не получится? – сквозь слёзы прошипела она, – потому что у меня уже есть парень, понял!
– Чего? – замер Данила. Долгих секунд тридцать испепелял её недоверчивым взглядом глаза в глаза. Сощурился: – Кто у тебя есть?
Говорил вроде спокойно, но Маринка испугалась. Таким злым она его ещё никогда не видела.
– Парень. – Осторожно выдернула руки из захвата. – Давно, уже почти год.
– Не понял... А я тогда кто? Пёсик на поводочке?!
– Не знаю... Просто друг. А это всё... всё что было – это ошибка, и ты должен уйти!
Данила рассмеялся, но это был страшный, жёсткий смех.
– Ошибка, значит? Уйти?! – Склонился к самому её лицу. – А вот хрен тебе! Сначала я его урою, а потом посмотрим. – Презрительно скривился. – А вообще ты, Марин... сука!
Она наотмашь лупанула его пощёчиной и, отпихнув, бросилась по дороге. У поворота остановилась:
– Только тронь его, понял! Только сунься! – задохнулась от беспомощности и слёз.
– И что тогда? – агрессивно раскинул он руки. – Папе пожалуешься? Давай! Давай, давай, вали, жалуйся! Но всё равно моя ты, поняла?! Захочу, ни одна тварь вообще к тебе не подойдёт, никогда!
Минут через двадцать он догнал её на своём долбанном жигулёнке. Посигналил, выглядывая через пассажирское окно:
– Садись! Садись, я сказал!
Она показала ему средний палец и ускорила шаг. Он заехал чуть вперёд, выскочил из машины.
– Слышь, я сказал, садись! Садись, дура, домой отвезу, сама полночи идти будешь!
Она показала ему уже два средних пальца, близко, практически ткнув в лицо, и пошла дальше.
На остановке кирпичного завода уже, конечно же, было пусто. Звонко стрекотали сверчки, и горланили лягушки. Благо луна была яркая и небо чистое, а иначе вообще ничего не видно. Звёзд на небе – море! Только кому они, нахрен, нужны.
Все почти полтора часа дороги до первой остановки в черте города, Данила еле-еле плёлся следом за Маринкой, иногда сигналя и уже по-хорошему упрашивая не страдать хернёй. Но она игнорила. На остановке удачно успела добежать до отъезжающего последнего автобуса. Потом сидела у окна и делала вид, что не замечает едущего параллельно им жигулёнка.
Как теперь быть, что делать? И главное – как её угораздило так ошибиться в нём? С чего она взяла, что он нормальный?
Что делать, блин, что делать...
Выходя на своей остановке, увидела, как Данила бросает там машину и, пристраиваясь чуть поодаль, провожает до самого дома.
– Марин! – окликнул он её возле самого подъезда. – Марин, погоди!
Она хотела было сбежать, но вдруг остановилась. Резко развернулась к нему.
– А знаешь, ты правильно сказал – пёсик на поводочке. Вот только не я тебя на него посадила! Ты сам. И зачем тебе это, я не знаю. Но если ты и правда думаешь, что избив моего парня или, там, окончательно достав меня преследованиями, сможешь расположить меня к себе, то это просто смешно, Дань! Просто успокойся, ладно? Ты и так получил от меня гораздо больше, чем думаешь!
Он так и не сказал ей ни слова в ответ, а она, забежав к себе на второй этаж, замерла перед дверью, унимая дрожь и стоящие в глазах слёзы. Оказалось, что поговорить можно было и вот так просто, а проблема была лишь в том, что она сама не хотела ставить точку. А теперь, вот, поставила, и от этого было одновременно и больно, и радостно.
– Время видела? – поинтересовалась Оксана.
– Да, одиннадцатый час, – прикинувшись дурой, послушно ответила Маринка. – Не так уж и поздно.
– Угу. Но всё-таки немного позже, чем «часов в шесть уже вернусь», да? Ну и где же ты была, интересно?
– У Катьки, где ещё.
– Серьёзно? Как интересно. А она, между прочим, вот только полчаса назад заходила. Тебя искала.
– Зачем? – растерявшись, прокололась Маринка.
– Совести у тебя нет, – вздохнула Оксана. – Я уже не знаю, что с тобой случилось вдруг и как с этим быть. У меня руки опускаются. – И ушла в комнату к Тёмушке.
Маринка позвонила Катьке, та взяла трубку только с третьего захода.
– Блин, Иванова, ты где шляешься?! Я, значит, прусь хрен знает куда, чтобы устроить ей неожиданный романти́к с молодым симпатичным итальянцем, а она увеялась в неизвестном направлении! Вот сама теперь с ним объясняться будешь!
– Не поняла... Они что, приехали?! Но... Послезавтра же?
– Сюрпра-а-айз! Спалилась, Иванова? Эх ты, а могла бы меня заранее предупредить, я бы тебя не отходя от кассы прикрыла. Мы ж аж до тебя прошвырнулись, не терпелось ему до утра, а вышел облом. Вернее «обломиссимо»!
– В смысле прошвырнулись? На его машине?
– Ну не на такси же! Туда-обратно, в полчаса уложились.
Маринка тут же, несмотря на позднее время, позвонила Кириллу. Трубку взяла его мама.
– Так а он же вроде бы ещё час назад к тебе поехал, Марин?
– Ну да, да. Но он забыл у меня кое-что... Так значит, он ещё пока не доехал обратно, да? Ну ладно. Я тогда чуть попозже перезвоню, можно?
Но он так и «не доехал» до дома ни в одиннадцать, ни в половине двенадцатого. А в двенадцать Маринка уже постеснялась звонить, но, убавив громкость звонка почти на ноль, легла спать в зале на диване, чтобы если что и Кир перезвонит сам – успеть схватить трубку до того, как проснётся Оксана.