Глава 30
О том, что Шпика и его гопников порешили почти месяц назад, Данила узнал только в СИЗО, когда ему выкатили обвинение.
Следак был неразговорчивым мужиком в возрасте, на вопросы не отвечал, только задавал сам, конкретно, по существу: мотивы драки у «Якоря»; происхождение ножевых на теле Данилы; причины и подробности давних, ещё до армии тёрок со Шпиком – с мордобоями и приводами в ментовку, и всё в таком роде. А тут ещё и отсутствие алиби в ночь совершения преступления, а если копать начнут, то и наоборот – показания соседки, как вернулся тогда домой весь в крови.
Версия у следака складывалась ладная и тянула на пятнаху строгого режима, и, честно сказать, Данила не на шутку испугался.
Когда же к исходу третьих суток его просто отпустили на все четыре, без объяснения причин и даже каких бы то ни было подписей на бумажках – конкретно охренел.
Но на выходе из ментовки его поджидали. Упираться было глупо, к тому же теперь-то сразу стало понятно, откуда ветер дует, поэтому без лишних слов сел в душный салон тонированного фольца.
– Рамза передаёт извинения за беспокойство, – не оборачиваясь, сообщил с переднего пассажирского незнакомый тип. – Тебя не должны были трогать, это самоуправство нового следака. Профилактическая беседа с ним уже проведена. Последствий задержания для тебя не будет, считай, про тебя уже все забыли.
– Понял, – кивнул Данила и, помолчав в растерянности, добавил: – Спасибо. Я пошёл?
– Не дёргайся. Профсоюз довезёт.
Подвезли до самого подъезда и свалили. Данила же сразу погнал за новостями на вокзал.
Но Рыхлый и сам знал не много, разве что у них-то по братве весть о том, что Шпика порезали пронеслась сразу, как только всё случилось.
– М-многие между п-прочим н-на тебя тогда п-подумали. Д-даже ждали чего-то подобного, н-ну после твоего б-беспредела в У-у-удаче.
– Причём тут это, – скривился Данила. – Я не мокрушник.
– Н-ну, а я на тебя и не г-грешил. М-мордой в г-говно макнуть, это да, т-твой стиль, но чтобы к-кишки выпускать – это д-другая порода д-должна быть. Т-тебе до неё ещё д-далеко, а м-может и н-никогда.
– Не больно и надо.
– Т-тоже верно.
Больше он так ничего и не сказал, хотя соображения какие-то явно были. Соображения были и у Данилы – не просто так Рамза шутил тогда, что со Шпика долг больше не стребуешь.
Но если то, что наказали Шпика по указке Рамзы – это ещё понятно, то нахрена тому же Рамзе вытаскивать из-под следствия Данилу – вот тут уже вопросы без ответов. И только одно ясно – долг нужно вернуть безотлагательно и больше никаких дел с этой темой.
Следующие два дня, несмотря на зачастившие дожди, мотался как угорелый: ворочал двухсотлитровые бочки, разливал спирт по канистрам, развозил по клиентам, попутно закидывая удочки на счёт расширения сбыта.
Ближе к ночи, пригружая жигуль до самых мослов, в две ходки перевёз домой остаток из гаража: сорок канистр.
Тут же вернулся в гаражи, дождавшись Осетина вернул ему пустые бочки и взял ещё десять полных – уже на доверии, под реализацию. Ударили по рукам, забили стрелку через две недели.
Дома пересчитал бабло за всё время. Откинул и обмотал отдельной резинкой жирную долю Кирея. Из своей части отсчитал долг Рамзе и сразу же остался практически на нуле, но это херня. Старт взят хороший, Осетин заинтересован возить чаще и давать больше времени на реализацию, а значит, ещё папа-тройка партий, и можно будет говорить о сто процентной прибыльности.
Периодически слал сообщения Кирею, но они так и висели как недоставленные.
На следующий день взял волю в кулак и, как и обещал братану, заехал в институт проведать Маринку. Решил держаться подчёркнуто сухо и отстранённо, по существу: проблемы есть, нет? – Ну и до свидания... Но в груди всё равно предательски замирало. И это злило, заставляя держаться не просто сухо, а, скорее, агрессивно.
Однако Маринки среди танцорок не оказалось. Подошёл к той девчонке, с которой чаще всего её видел.
– Так она и не ходит последние дни, дома сидит, с братом, – охотно разболталась та. – Слушай, а ты сейчас в район? Подбросишь? А то с этими дождями так неохота по остановкам шататься.
– Куда именно?
– Я с Киром на одной улице живу. Он не говорил разве?
– А должен был? – Девчонка не ответила, Данила кивнул: – Ладно, шустрее давай. Я на улице.
Снова припустил мелкий дождик, жигулёвская печка работала хреново, стёкла потели, приходилось постоянно то открывать, то закрывать окна. Девчонку звали Катька, она всю дорогу послушно крутила вперёд-назад ручку стеклоподъёмника и ни на секунду не умолкала. И что самое интересное – все её разговоры, так или иначе, сводились к Кирею. Данила усмехался про себя и гадал: этот дым с огнём, или без? В принципе, от братана можно было бы ожидать чего угодно. И даже наоборот – такой расклад был бы гораздо предсказуемее, чем вот эти его розовые сопли по Мариночке.
Хотя... Кто бы говорил, ага.
Довёз Катьку прямо до места и тут же, проехав ещё пять дворов, остановился перед воротами Кира.
Дяди Серёги дома не оказалось, а тётя Ира старательно прятала заплаканные глаза и с отчаянной злостью двигала по столу чайными чашками:
– Да в рейсе, где ему ещё быть-то? Он же из тридцати дней месяца все двадцать девять по рейсам. А там, кто знает. Вернее – он-то точно в рейсе, другое дело – где он, этот рейс-то его находится. Может, под Москвой, а может, и на другом конце нашего посёлка, я-то откуда узнаю? Мне разве кто докладывает? – резко отвернулась, часто задышала, сдерживая рыдания. – А ты тут сидишь вечно одна, как... – не сдержалась, заревела.
Даниле на это смотреть было и непривычно и тревожно. Он знал тётю Иру с самого своего рождения: она, ещё работая в яслях нянечкой, их с Киреем на соседние горшки сажала, сопли и задницы им на пару подтирала. Они одно время и с матерью его очень хорошо дружили, потом как-то разошлись интересы, а позже, уже после развода, мать и вовсе переехала в область, и они совсем перестали общаться.
Но они-то перестали, а вот самому Даниле тётя Ира в глубине души навсегда осталась «нямой» из детства: няней и мамой одновременно. И когда он по малолетке сбегал от матери и её очередного хахаля жить к отцу в город – именно тётя Ира становилась для него тёплой ласковой поддержкой, и именно её просьбы взяться за ум действовали на него лучше всех других, когда совсем уж бесповоротно несло по наклонной.
– Тёть Ир... случилось что?
– Да это разве случилось? – отмахнулась она, решительно высмаркиваясь. – Это так, пустяки! Дело, как говорится, житейское. Не бери в голову, это всё дождь проклятый, нудит второй день, и я что-то расхандрилась совсем... Ты это, у меня же ещё мёд есть Данюш! Будешь медок?
– Нет, спасибо. Ну а всё-таки, тёть Ир, может проблемы какие порешать надо? У вас же сейчас ни Кирея, ни дяди Серёги...
При упоминании мужа, тётя Ира снова заревела, и Данила, так и не добившись внятного ответа, распрощался.
Дома, когда вышел из душа, оказалось, что в дверь настойчиво тарабанят. Едва только повернул замок, как она распахнулась, и Данила вмиг оказался не просто прижат к стене, а ещё и придушен локтем.
– Где она? – Мужик был какой-то смутно знакомый. – Говори, пока кадык свой не сожрал, салага!
Смотрели друг другу в глаза, близко-близко, и злость мужика стремительно перекидывалась на Данилу. Взбрыкнул, резко пробивая под дых, но было не с руки, поэтому удар получился слабый, зато мужик тут же ответил крепким шлепком ладони по уху, и пока слегка контуженый Данила приходил в себя, уже хозяйски пошёл по квартире: кухня, ванная, туалет...
– Какого хрена вообще?! – кинулся за ним Данила, когда тот, осмотрев комнату, сунулся было на балкон, где, прикрытые старыми покрывалами стояли сорок канистр спирта.
Мужик обернулся, и Данила вдруг узнал. Замер. Мужик этот, как его...
Впрочем, фамилию Данила не помнил, а вот то, что именно он когда-то оформлял протокол первой постановки на учёт – очень даже прекрасно. А значит, это, похода был Маринкин отец, и он тоже замер, окидывая Данилу злым напряжённым взглядом.
– Ну? Где Маринка?
– Я... Я не знаю, – искренне удивился Данила. – А с чего вы взяли, вообще, что она может быть у меня?
Он не ответил, снова повёл взглядом по комнате, и Данила испугался, что опять попрётся на балкон. Срочно нужно было отвлечь.
– Слушайте, ну раз вы здесь, то, значит, явно в курсе, что и она бывала... И... Короче, вот, она забыла как-то! – схватил с пола проклятый пакет с отремонтированными босоножками, который вынул из урны, куда их в порыве вредности сунула однажды Маринка.
Опер взял пакет, заглянул. Помолчал, поджав губы.
– Что у тебя с ней?
– Ничего.
– Ну да. И именно поэтому ты зажимал её на вокзале... – Снова прошёлся по комнате, внимательно осматривая сваленные на полу вещи. – Когда последний раз видел её?
И тут уже Даниле шибануло!
– В смысле... А что с ней?
– Слушай сюда, Данила Магницкий, – с наездом приблизился к нему вплотную опер. – Если я решу, что тебя нужно урыть, тебе не поможет даже твоя высокая крыша, это понятно? А я урою за дочь, даже не сомневайся. Поэтому, слушай внимательно: если вдруг она появится у тебя – ей не говоришь, что я был здесь, а сам тут же валишь к соседям, звонишь в участок и передаешь срочную информацию для опера Иванова, ясно? А её в это время запираешь в квартире. Разрешаю. Но если узнаю, что ты её снова хоть пальцем тронул...
– Она что, пропала?!
– Не твоё дело. А вот Дело от девятнадцатого июля девяносто восьмого года о причинении побоев сотруднику органов при исполнении, в ночном клубе «Удача», лежит у меня в ящике стола, понял? Это конечно не мокруха от которой тебя отмазали, но и оно вполне может стать твоим любимым геморроем. Так что хорошенько подумай, прежде чем финтить.
Пошёл на выход.
– Как давно её нет? – окликнул его Данила.
Опер замер, окинул его злым озабоченным взглядом.
– Почти сутки уже.
После его ухода Данила ещё какое-то время потупил, уставившись в одну точку, и вдруг щёлкнуло: чердак! Мысль была дурацкая, но кто сказал, что Маринка нормальная?
Не обломался, поехал.
Серые тучи ускорили наступление сумерек, превратив их в промозглую тоскливую нудятину, словно на дворе стояла середина октября, а не августа. Снова сыпал похожий на пыль дождик – оседал мокрой пеленой на лице, волосах и плечах объёмного, доставшегося от отца батника, проникал за ворот, заставлял зябко ёжиться и материть себя за то, что поленился обуться в кроссы и попёрся в резиновых шлёпках.
Раскидистая акация тоже была мокрая и скользкая, но Данила всё-таки перебрался по ней на пожарную лестницу, и тут же понял, что всё не зря – на изъеденных ржавчиной старых перекладинах всё ещё оставалась почти смытая дождями свежая грязь с чьих-то ног.
По лицу сама собою расползлась улыбка: и всё-таки эта девчонка ненормальная! Такая же дурная, как и он сам. Какая-то... нереальная. Шизанутая и упёртая.
Тоскливо и одновременно сладко защемило в груди. Понимал, что гад, и что не имеет права даже думать о девушке братана, не то, что мечтать, но всё равно отчаянно хотел этой встречи – до суетливого возбуждения и вороватого, подлого удовольствия от предвкушения их уединения. Злился на себя за это, психовал, дёргался, теряя осторожность. Поскользнулся.
В одно мгновение жизнь перед глазами промелькнула! Не дыша замер, зависнув одной ногой над пятиэтажной пустотой...
Проскальзывая на мокром, покрытом лишайником шифере и каждую секунду рискуя отправиться вслед за слетевшим шлёпанцем, кое-как забрался в слуховое окно, тяжело осел на отмостку под ним. Дыхание выравнивалось с трудом, заметно потряхивало от адреналинового передоза.
А вот на чердаке было тихо и, похоже, Маринки здесь всё-таки не оказалось. И теперь Данила был этому только рад – эта шалость больше не казалась ему забавной. Наоборот, при мысли о том, что Маринка могла тупо разбиться...
Выдохнул, отгоняя ненужную больше тревогу, и замер: в густом сумраке послышался лёгкий шум. Прислушался. Едва уловимый звук, словно кто-то, осторожно переступает по шиферному крошеву, повторился, и Данилу мгновенно накрыло: ненормальная, она всё-таки здесь! Едва сдерживаясь, сжал кулаки.
Нестерпимо захотелось наорать на неё, подавить, наказать – что угодно, лишь бы раз и навсегда выбить из неё эту дурь! Но ещё больше – зажать прямо там, за дымоходом, и отлюбить со всей своей отчаянной злости и тоски. И гори оно, потом, всё синим пламенем – как будет, так и будет...