Глава 31
Когда накануне вечером Маринка выскочила из квартиры, хотелось одного – исчезнуть, и пусть всем будет от этого плохо!
Замерла на выходе из подъезда, озадаченно глядя, как нудный дождик надувает на лужах пузыри. А ведь отец на это и рассчитывал, точно! Думал, испугается погоды, попсихует под дверью, да и вернётся... А вот хрен ему!
Решительно шагнула из подъезда, поёжилась под прохладными тяжёлыми каплями.
В уме всплывали десятки вариантов куда податься, но ко всем подружкам, увы, прилагались родители с лишними вопросами. Вспомнился и Данила, и она бы, может, и наступила на горло своей гордости... если бы не папино предположение, что именно туда она и пойдёт.
Оставалась Катька. Из плюсов – её маме похрен, кто приходит в гости к дочери и почему остаётся с ночёвкой, главное, чтобы спать не мешали. Из минусов – до Катьки ещё нужно было добраться. На транспорт денег нет, а пешком – минут сорок под дождичком... в комнатных тапках и пижамных шортиках и маечке.
Машинально подняла взгляд на своё давнее детское убежище и чуть не заплясала от радости – досок, которыми было все эти годы заколочено слуховое окно, больше не было!
...Когда чуть не свалилась с крыши – прокляла всё на свете. А потом, когда, сжавшись в самом укромном уголке, пыталась спрятаться от сырого сквозняка, и вовсе – ревела от обиды и беспомощности.
На рассвете попыталась спуститься, но крыша была ещё мокрой и скользкой. Не стала рисковать.
Вскоре проглянуло солнце, и появилась надежда, что всё вот-вот просохнет. Ещё чуть позже солнце скрылось, но вместе с тем утих и ветер. На чердаке стало неожиданно тепло и даже уютно.
Как всегда в последнее время из-за всех этих нервяков и нагрузок на репетициях зверски хотелось есть, но проснувшийся азарт всё перевешивал: наблюдала сверху за своим домом, неоднократно видела отца, но ни разу Оксану. Значит, папа стоит на своём. Значит, и ей ещё не время сдаваться.
И всё же, ещё через пару часов, когда одолела жажда, а голод превратился в дикого зверя и начал изводить тошнотой, Маринке подумалось вдруг, что отец наверняка и так всё уже понял, и нет смысла продолжать эту войну.
К этому времени и крыша окончательно просохла, и Маринка решила возвращаться домой, но едва выползла из окна – хлынул ливень, неожиданный и такой сильный, словно небо внезапно прорвало. Тут же налетел ветер, и по чердаку поползли леденящие сквозняки.
Вскоре стремительный ливень сменился унылым дождиком, конца которому не было видно...
Поняв, что побег через крышу больше не вариант, Маринка пыталась выбраться иначе: бегала, скакала. Но на то они и сталинские дома, что перекрытия у них мощные, и её овечьего веса не хватало, чтобы достучаться до жильцов. А может, им было пофиг, или не было старшей по дому, у которой хранятся ключи от люков.
Кричала из оконца случайным прохожим, но затаившиеся под своими зонтами, они не обращали на неё внимания. Хотя нет, какой-то мужик приветливо помахал ручкой и поспешил дальше...
И вот уже в сумерках, когда, выбившись из сил и окончательно продрогнув, она снова ревела, сидя в уголке – по шиферу загромыхало. Маринка сначала безумно обрадовалась, но тут же спохватилась: а ведь никто нормальный через крышу не полезет! Тем более, в такую погоду.
Тут же вспомнились и доски, которыми долгие годы было заколочено слуховое окно. Кто-то же их выбил? Кто-то, кто явно не рассчитывал, что старшая по дому даст ему ключ от люка – какой-нибудь бомж или беглый зэк...
Безумно испугалась! Зажав в руке отрезок трубы, затаилась за дымоходом.
Слышала, как этот некто пробрался через окно, и, усевшись на отмостки, тяжело дышал. Время тянулось мучительно медленно. От неподвижности затекли плечи и шея, заставляя крупно дрожать, пробирал до костей сквозняк.
– Да выходи уже, бестолочь, спалилась!
От этого голоса Маринкино замершее сердце трепыхнулось пару раз мимо доли и тут же забилось часто-часто. Даже как-то слишком.
Вышла. Было отчаянно стыдно и неловко. Но в то же время – радостно. И как-то неуловимо страшно. И волнительно. Короче, с ней творилась какая-то фигня, от которой подкашивались ноги и, несмотря, на продроглость, жарко вспыхнули щёки. Обхватила себя руками.
– Я просто побоялась спускаться... Там скользко.
– Спасибо хотя бы на это ума хватило! – неожиданно зло прошипел Данила, и вдруг взорвался: – На хера ты вообще сюда полезла, идиотка? Жить надоело?!
Она вздрогнула. Подбородок свело от обиды, глаза защипало.
– Не твоё дело! И вообще, вали, откуда пришёл, я тебя не звала!
Стояла перед ним и тряслась от холода, а он смотрел на неё, и даже сквозь полумрак чувствовалось, как люто её ненавидит.
– Сюда иди! – рыкнул сквозь зубы и медленно, словно нехотя, поднялся.
– Зачем?
– Сюда иди, сказал! – раздражённо дёрнул её на себя. – Холодная, как трупешник... Дура. Вообще без мозгов похода!
И резко развернув спиной, грубо напялил через её голову свой мешковатый батник. Один на двоих. Прильнул к ней, полуголой и продрогшей, под покровом толстого трикотажа, стиснул в своих таких же полуголых, но горячих объятиях. Маринка молча забилась, вырываясь. Данила так же молча сжал руки сильнее, и, окончательно лишая свободы, застегнул молнию горловины до самого верха.
– Не дёргайся, дурная, не съем! Я, чтобы ты знала, с девчонками друзей не сплю, а Кирей мне вообще, как брат! И если бы не это, то нахрена бы ты мне сдалась, греть тебя ещё.
Маринка обиженно трепыхнулась:
– Я вообще-то тоже не сплю с его друзьями!
– Да мы с тобой капец, какие святые! – зло усмехнулся Данила, ещё крепче прижимая её к себе. – Не дёргайся, сказал! Святые – не значит железные.
Первые несколько минут это был сущий ад – хотелось прибить, нафиг, этого идиота! Признать же, что его тепло действительно и уместно и так необходимо ей – вообще сродни поражению в великой битве...
Ещё через пару минут она просто смирилась с тем, что Данила сильнее и решила считать до трёхсот, давая себе ровно пять минут на то, чтобы перестать дрожать от холода. Смотрела на крыши соседних домов и напряжённо держала локти врастопырку, чтобы этот идиот не больно-то прижимался...
...Сама не заметила, в какой момент расслабилась, а когда очнулась, поняла, что время вдруг замерло, и они с Данилой словно срослись: Его ладонь обнимает её давно уже согревшееся предплечье, из-за чего рука слегка поджимает прикрытую одним лишь тонким атласом грудь... Шевелит волосы и рассыпается мурашками по спине его частое дыхание над ухом... Ударяет в нос его особенный обыкновенный и живой запах: мокрые от дождя волосы, старая машина, железная окалина, остатки парфюма на вспотевшей коже, к которой так и хочется прижаться губами, чтобы снова ощутить её тепло и солоноватость...
Господи, как же она по нему, оказывается, скучала!
И едва она осознала это, как их натянутое осторожное молчание стало вдруг невыносимо громким. Чего уж там говорить о похожих на пульсацию, едва заметных толчках в ягодицу... Данила раздражённо сопел и пытался сменить позу, чтобы Маринка больше не чувствовала крепчающее фиаско его гордыни... Но она всё равно чувствовала – с каждым мгновением всё явственнее и крепче.
Да у неё и у самой в горле стоял ком, и жутко хотелось сглотнуть его, но было так страшно выдать себя... Всё внутри пылало – сладко, томительно, требовательно. Разве она знала до этого, что такое настоящее возбуждение? Нет. Даже близко не представляла, насколько это... нестерпимо.
«Святые – не значит железные...»
Будто случайно повела головой, так чтобы виска коснулся его нос, а когда он коснулся – что-то мучительно задрожало в солнечном сплетении, такое необъятное, что едва не вырвалось наружу стоном... Закусила губу.
Поцелуй! Ну поцелуй же... Ну...
Но Данила лишь рвано дышал ей на щёку и не двигался.
«Я с девчонками друзей не сплю, а Кирей мне вообще как брат...»
Зажмурилась. «Я тоже не сплю с его друзьями...»
Ну поцелуй... Упёртый, ну ты же хочешь! Просто поцелуй, один раз, ну... Самый-самый последний! Ну поцелуй же! Пожалуйста!..
Новое еле уловимое движение головой к нему навстречу... А в ответ – едва уловимое движение его щеки по её волосам: ниже, кожа к коже... И руки его – теснее, и ладонью по плечу – так бережно, аж пальцы на ногах поджались... Но так мимолётно, что тут же сомнения – а может, показалось? И только сердце зашкаливает с новой силой...
Ну же... Хотя бы просто дай знать, что не оттолкнёшь, если...
Ой, нет, первой слишком страшно!
Хотя бы полшага навстречу... Ну...
В животе у неё вдруг протяжно, разливисто заурчало, и они оба рассмеялись. С каким-то дурацким, нервным облегчением зашевелились, разгоняя кровь по затёкшим плечам и шеям.
– Согрелась? – шепнул Данила.
– Как слышишь, – смущённо хихикнула Маринка.
Повисла неопределённая пауза – распутье, острие, после которого либо всё, либо ничего... И руки его вдруг снова сомкнулись вокруг неё, жадно и нагло стискивая в пальцах грудь. Маринка охнула, под коленями резко ослабело. Казалось, это сердце её сжато в кулаке – до сладкой, тянущей боли и невозможности дышать...
Запрокинула голову, умирая от того, как расползается по телу нетерпеливая дрожь, от того, как жадно скользят по шее его губы и лезут под майку руки...
Где-то на самом дне реальности вспыхнула вдруг колючая, отрезвляющая мысль: «Зачем? Господи, зачем снова? А как же Кир?»... Но сил противиться страсти не было, словно самое главное, что есть в жизни – происходило здесь и сейчас, а что потом – вообще не важно! Один, только один, самый последний раз!
А Киру мы просто не скажем...
Данила вдруг замер... И в следующее мгновение уже содрал с них батник, швырнул его, не глядя, на Маринку:
– Одевайся!
Она машинально вцепилась в него, принялась суетливо выворачивать. Данила тиранул ладонью по губам, словно сдирая с них вкус поцелуя.
– Молодец, красиво заливала в тот раз про ошибку, я почти поверил. А братан, дурак, до сих пор верит! – закинул руки за голову, резко скинул. – А ты просто шалава... Шалава ты, Марин, слышишь?! – Заметался, пиная всё, что попадалось на пути. – Блядь, ну как можно быть такой сукой, а?!
И Маринка расплакалась. Это было так стыдно. И так больно! В самое сердце. А Данила, как был босой и с голым торсом, подтянулся на верхней перекладине слухового окна и ловко выпрыгнул через него на крышу. Обернулся оттуда, крикнул с нескрываемой злобой:
– Сидишь здесь, ясно? Ты слышишь меня?! Сидишь здесь и ждёшь, пока за тобой придут! И только попробуй сунуться на крышу! Я... – замялся на мгновенье, подбирая слова, но так и не найдя, просто со всей дури врезал кулаком по раме, так, что она треснула: – Поняла?!
Папа появился как нормальный человек через люк в подъезде. Пошарив по чердачной темноте лучом фонаря, нашёл Маринку, присел перед ней на корточки. Она безучастно смотрела в одну точку – ей сейчас действительно было глубоко плевать на последствия своей самоволки. Пусть просто все от неё отстанут и оставят одну...
Папа, опустив голову и потирая подбородок, тоже молчал. Наконец кивнул своим мыслям, вздохнул:
– Ладно, чего теперь. Пошли домой, там Оксанка с ума сходит.
Дома было хорошо – тепло, уютно и привычно, так, словно и не было этого нелепого семейного раздрая и нервотрёпок. Тему Маринкиного побега не затрагивали, но за поздним ужином папа вдруг разоткровенничался и сыпал историями о том, как сам бедокурил по юности. И он, оказывается, тем ещё шпаной был! От него весь посёлок Новый Большак стонал, а фамилия Иванов стала чуть ли не нарицательной, когда речь шла о хулиганах. Большаковский участковый протоптал к их дому персональную тропинку, а дедушке пришлось покупать новый ремень, потому что первый постоянно висел на гвозде в сенях – чтобы всегда под рукой.
Истории были смешные, да и хулиганство какое-то безобидное: то среди ночи на церковную колокольню по стене забраться и устроить трезвон аж до соседних хуторов – девчонку, которая нравилась, с днём рождения поздравлял, то в рыбацкие плоскодонки песка насыпать, чтобы поутру успеть обобрать сети до хозяев. Или арбузы с бахчи «кошкой» воровал: закинет крюк и тянет, а мозгов-то нет, что кроме одного арбуза ещё целый ряд плетей с конями и листьями выдирает... Много всего!
Оксанка смеялась, а вот Маринка скорее дежурно улыбалась – для неё всё шло как-то фоном. Поднялась.
– Я спать пойду, ладно? И... Пап, можно я завтра на репетицию поеду? Пожалуйста.
– Конечно.
Он хотел было притянуть её к себе и обнять, но Маринка сделала вид, что не заметила этого.
Чуть позже в комнату заглянула Оксана.
– Как ты, Марин?
– Нормально.
– Ты извини, я не должна была вот так уходить... Просто накатило вдруг. Но я там без вас извелась вся, и сама бы вернулась, конечно...
Маринка подняла на неё удивлённый взгляд:
– Да причём тут ты? Это всё папа со своей гордостью.
– Ну, на самом-то деле, мы все хороши. – Помолчала, поглядывая, как Маринка расстилает постель. – Ты как сможешь, шлёпанцы папе верни, хорошо? Это же те, которые ему Олег из Анталии привёз.
– В смысле – верни? Я их не брала.
Оксана улыбнулась:
– Да нет, конечно! Я их Даниле дала, он же пришёл босой и полуголый. От куртки отказался, а обувь...
– Нет! – оборвала её Маринка. – Папе надо – пусть сам и забирает. А я даже слышать про Магницкого не хочу!
– Ну да? И с повинной ради него, наверное, я к крёстному побежала... Что это тогда было-то, Марин?
– Да всё было, Оксан! – устало призналась Маринка. – ВСЁ!
Встретились взглядами.
– Однако... – озадаченно мотнула Оксана головой. – А как же твой парень? Они же с ним друзья, разве нет?
– А вот с ним наоборот, ничего не было. Просто Магницкий... – замялась, вздохнула, – он у меня первый, Оксан. Так получилось. Случайно. По ошибке. Только, пожалуйста, папе об этом знать не обязательно, ладно?
Ночью проснулась от того, что нос совсем не дышит и дерёт горло. Пошла на кухню за спреем, щелкнула свет и вздрогнула от неожиданности: там, в полной темноте и тишине сидели в обнимку папа с Оксаной. Она уютно устроилась у него на коленях, он положил голову ей на плечо... Идиллия.
– Извините! – смутилась Маринка и, щёлкнув выключателем, поспешила уйти, но папа остановил:
– Марин, погоди! Иди сюда. Мы с Оксаной решили пожениться.
Пауза. Маринка дёрнула плечами:
– Ну... Давно пора.
Снова пауза, словно папа ожидал какой-то другой реакции.
– Ладно. Иди. Погоди, а ты чего хотела-то?
– Пить, – плеснула воды в стакан и сбежала.
На самом деле она была очень за них рада. Очень! Но на фоне этой радости в груди разлилась вдруг такая тоска, что хоть вой. Обняла подушку и заревела. На душе было так пусто, словно из неё что-то забрали – что-то очень большое и важное.